Быт и нравы Российской империи

Проститутки и содержанки

Проститутки официальные и нелегальные

Слово «проститутка» и его доходчивые синонимы в дореволюционной России считались грубыми и оскорбляющими слух добропорядочных граждан. Обычно в обществе использовали эвфемизмы вроде «прекрасные, но погибшие создания», иногда ставшие клише падшая или публичная женщина, но чаще всего просто «эти женщины» или «те дамы», и из контекста было понятно. Когда в романе «Идиот» про Настасью Филипповну говорили «эта женщина», современникам было ясно, что о ней отозвались более чем нелестно.

Жрицы любви были как официальные (билетные или бланковые), так и те, кто работал неофициально. Официальные имели преимущество в том, что могли лечиться бесплатно (правда, проходить еженедельные осмотры было для них обязательно), их не трогала полиция. Некоторые пытались работать нелегально. Это были либо новички, которые отправлялись на «охоту», чтобы время от времени пополнять свой бюджет, но не решались окончательно порвать с прежней жизнью, либо наоборот «списанные» со счетов. Те, кто из-за болезней и потрёпанного жизнью вида не мог рассчитывать на работу в легальном заведении. В отдельную группу можно выделить представительниц богемной среды, которые оказывали интимные услуги за материальную помощь покровителей. О них будет рассказано поподробнее позже.

Считается, что в допетровские времена организованной проституции в России не было, а существовали только отдельные женщины сомнительного поведения, Всё же иногда встречаются упоминания о «срамных» или «непотребных девках» и своднях. Проституция как организованный бизнес появилась в России в начале 18 века. Девушек сомнительного поведения пытались ловить и наказывать разными способами, от принудительных работ до ссылок, иностранок депортировали. Первой известной хозяйкой борделя стала Анна Фелкер по кличке Дрезденша, которая привезла работниц из родной ей Германии. Разумеется, Дрезденша была далеко не первой и не единственной «мадам», но дела она вела настолько удачно, что слава о ней дошла до самой Екатерины II и привела к появлению специальной комиссии для розыска гулящих женщин. В 1750 году последовал соответствующий указ из Кабинета императрицы: «Понеже по следствиям и показаниям пойманных сводниц и б…й, некоторые показываемые ими непотребные кроются, и, как известно, около С.-Петербурга по разным островам и местам, а иные в Кронштадт ретировались, того ради Её Императорское Величество указала: тех кроющихся непотребных жён и девок, как иноземок, так и русских сыскивать, ловить и приводить в главную полицию, а оттуда с запискою присылать в Калининский дом». Уроженка Дрездена не скупилась на подкуп не чистых на руку чиновников, но всё же была арестована. Пойманных работниц отправили на Прядильный двор в Калинкину деревню, но вскоре хозяйка была отпущена, а заведений с сомнительными услугами меньше не стало. Рядом с Прядильным домом позже была построена знаменитая Калинкинская больница, специализировавшаяся на лечении венерических заболеваний, и именно туда в 19 веке отправляли на лечение заболевших падших женщин.

В книге «Старый Петербург» публициста 19 века М. И.Пыляева приводится такое письмо прелестницы 18 века: «Расставшийсь с тобою, я отошла от госпожи, у которой мы вместе с тобой жили. Я пришла к Агафье, которая расхвалила меня, клялась, что я похорошела и сделалась видна и ловка. “Ты пришла очень кстати, — сказала она, — только перед тобой вышел от меня богатый господин, который живёт без жены и ищет пригожую девушку с тем, чтобы она для благопристойности служила у него под видом разливательницы чая. Нам надобно сделать так, чтобы ты завтра пришла немного ранее вечера, у меня есть прекрасная казимировая шинелька, точно по твоему росту; я её на тебя надену, дам тебе мою шляпу, ты сама распустишь кудри на глаза, приукрасишься как надо, и когда всё будет готово, то пошлём за господином”. Как было говорено, так и сделано. Я понравилась господину, и мы условились, чтобы я в следующее утро пришла к нему с какой-нибудь будто матерью, под видом бедной девушки, которая бы и отдала меня к нему в услужение за самую незначущую цену. Ты знаешь плаксу Фёклу; я наняла её за рубль в матери, и она жалкими рассказами о моей бедности даже прослезила всех слуг. При первом изготовленном самоваре господин за искусство определил мне в месяц по 50 рублей. Две недели всё шло хорошо, но в одну ночь жена моего господина возвратилась из деревни и захотела нечаянно обрадовать его, подкралась на цыпочках и вошла в спальню. Остальное ты сама можешь понять. Кончилось тем, что меня выгнали; долго бы прошаталась, если бы опять Агафья не пристроила меня к месту. Старый и страдающий бессонницей больной аптекарь искал смирного и честного поведения девушку, которая бы большую часть ночи не спала и переменяла бы свечи. За самую небольшую цену вступила я к нему исправлять трудную должность полунощницы. Аптекарь сделался мне противен, и мне казалось, что не только он сам, но и деньги его пахли лекарством. У аптекаря я познакомилась с молодым продавцом аптекарских товаров, у которого жена была дурна и стара. Мы условились, чтобы я отпросилась у аптекаря, будто я должна ехать в Москву, а пришла и нанялась к нему в няни. Я успешно обманула аптекаря, а и того удачнее жену нового любовника. Я сделала башмаки на тонких подошвах, вымыла волосы квасом, выучилась говорить потоньше прежнего и потуплять глаза в землю ежеминутно. Фёкла-плакса опять была моей матерью и до слез разжалобила жену моего любовника. Молодой купец заметно сделался нежнее прежнего к детям и ежеминутно стал приходить к ним и даже ночью уходил от жены, чтобы посмотреть на них. Вскоре эти осмотры подсмотрела сама жена и уверилась, что я была нянька не детей, а взрослых шалунов. Я опять бросилась к Агафье». Автор письма тоже в итоге оказалась в Калинкиной деревне. Примечательно, что и в начале 20 века в газетах встречались объявления, в которых девушки искали место прислуги в доме одинокого состоятельного мужчины, и читатели прекрасно понимали, о чём речь.

Те, кого не брали даже в самый дешёвый бордель, пополняли ряды так называемых «бродячих женщин», по аналогии с бродячими собаками. По сути это были лица без определенного места жительства или обитательницы трущоб, которые оказывали услуги за несколько копеек таким же маргиналам. Они были настолько изуродованы тяжёлой жизнью и болезнями, что клиентов искали только ночью, на неосвещенных улицах. В Петербурге они работали в районе Сенной площади и возле гавани. Другие женщины в таком случае предпочитали идти в попрошайки, ведь в этом ремесле, чем уродливее внешность, тем больше заработок.

Проституцией занимались не только женщины, но и мужчины, но обслуживали они тоже мужчин. Подобные услуги чаще всего оказывались банщиками. Иногда таким образом подрабатывали симпатичные солдаты или приехавшие в город на заработки крестьяне. Но это уже отдельная тема. По крайней мере, описаний жиголо с платой за час или ночь нигде нет. В мемуарах Ф. Ф. Вигеля встречается ироничное упоминание о стареющей аристократке, вокруг которой явно не без корысти вьются юноши. Были мужчины-содержанки, «фавориты» состоятельных дам. Иногда хозяева и хозяйки могли заводить отношения с кем-то из прислуги, но в этом случае речь шла всё же не о проституции в привычном понимании. С другой стороны нанимать жиголо обычной женщине смысла не было. В условиях патриархального общества, всячески порицавшего внебрачные связи женщин, интимные отношения без обязательств были всё же менее доступны мужчинам, а обращаться к «тем дамам» по разным причинам хотели не все. Найти себе партнёра женщина могла легко, если речь не шла о совсем уж пожилой или некрасивой, потому что предложений от дам было намного меньше спроса среди кавалеров.

Малолетние проститутки

Стоит сказать о таком мрачном явлении как детская проституция. Увы, из-за прорех в законодательстве и не достаточно эффективной работы социальных служб это явление не было редкостью. По законам Российской империи был указан минимальный возраст для брака, а вот для интимных отношений нет. Уголовным правом того времени была предусмотрена статья за растление, но и в ней возраст мог варьироваться. Наказание полагалось за контакт, при котором преступник воспользовался «невинностью и неведением» жертвы. То есть если жертва была девственна и не понимала, что именно с ней происходит. По умолчанию таковыми считались все лица до 10 лет. Если жертва была старше, разбирались по ситуации. То есть теоретически контакт с проституткой лет 10–11 мог остаться без последствий для клиента. На женщин с извращёнными наклонностями закон фактически не распространялся.

Армию беспризорников, а с ними и малолетних проституток подпитывало то, что не была чётко отлажена работа с детьми, оставшимися без попечения родителей. Маленьких «благородий» обычно брали в качестве воспитанников родственники, соседи, и это было проявлением дворянской солидарности, а также вызывало уважение. Героиню романа «Идиот» Настасью Филипповну и её сестру сластолюбивый сосед взял в свое имение изначально без цели соблазнить и сделать наложницей, это была обычная практика. Крестьяне и небогатые мещане тоже могли приютить малолетних родственников, кто-то из сострадания, кто-то в качестве лишних рабочих рук. Но были дети, которые оказывались не нужными даже в качестве бесплатной рабочей силы, и идти им было некуда. В большинство приютов брали малышей до 2 лет, а тех, кто старше, поместить в воспитательное учреждение было сложнее. Обсуждая с Сонечкой Мармеладовой возможное будущее малолетних детей Катерины Ивановны, Раскольников не сгущает краски, а описывает суровую реальность. Считалось, что дети 9-10 лет уже могут обеспечивать себя сами. Конечно, детский труд был востребован, потому что оплачивался намного ниже, чем труд взрослых. Но самостоятельно найти себе место было само по себе непросто, и до этого возраста нужно было в прямом смысле дожить. Обычно беспризорники вначале занимались попрошайничеством, и чем старше они становились, тем меньше им подавали. В итоге они могли стать лёгкой добычей негодяев всех мастей. В исследовании «Половой рынок» А. И. Матюшенского подробно описан этот процесс на примере встреченных автором двух беспризорников, принимающих клиентов в своем жилище под мостом. Одному было тринадцать, другой двенадцать лет. «Здесь они жили, здесь же и принимали своих посетителей, или гостей, как называли они их». Из беседы автор выяснил, что девочка занимается проституцией уже год, мальчик дольше и успел уже заразиться. «Первый раз они встретились предыдущей зимой под той же пристанью, где нашёл их я. Он уже жил там и раньше, она пришла туда за неимением другого ночлега <…> Как раз настали холодные дни, публики было мало на улицах, и Дунька возвращалась под пристань с пустыми руками <…>

— А тут к Дуньке стал один лодочник приставать, — рассказывал Егор, — три рубля сулил. Я говорю “соглашайся, дура” а она боится <…>

Чтобы уменьшить этот безотчетный страх перед неизвестным, Егорка при первом же заработке напоил свою подругу водкой <…> На это подвинул его собственный опыт <…>

— Моя мать в больнице умерла, — говорит Дунька, — а тётка меня выгнала, сказала: “ступай в приют! Кормить, что ли я тебя буду”.

Она и пошла, но приюта, конечно, не нашла, так как ей тогда было лет 6–7». В итоге девочка занималась попрошайничеством, но по мере взросления ей подавали всё меньше. Егорка своих родителей не помнил. «До одиннадцати лет кое-как кормился подаяниями, а на двенадцатом году вынужден был согласиться на предложение “лодочника”. Разница была ещё в том, что его “лодочник” заплатил ему не три рубля, а всего рубль, хотя это был богатый человек, домовладелец, гласный думы». История беспризорников, описанная Матюшевским в 1908 году, была типичной.

Бордели легальные и нелегальные

При Николае I проституцию всё же легализовали. В 1843 г. учреждён Врачебно-полицейский комитет, который должен был контролировать работу путан и своевременно выявлять и отправлять на лечение заразившихся «срамными» болезнями. В 1844 году были утверждены «Правила для содержательниц домов терпимости». Проститутками могли стать лица, возраст которых превышал 16 лет, позже его подняли (при том что полностью совершеннолетними россияне становились только в 21 год). Открыть заведение могла женщина старше 35 лет и только после получения на это официального разрешения. Посещать бордели запрещалось учащимся и несовершеннолетним. Нельзя было размещать заведение вблизи храмов, работать по церковным праздникам и в страстную пятницу, иметь вывеску, а в помещении портреты императоров. Из развлечений допускалось только пианино, для чего обычно приглашали тапёра. Работницы были обязаны проходить еженедельные медосмотры.

«Гнезда разврата» часто располагались компактно. В провинции это могли быть отдельно стоящие частные дома, особняки, в столице обычно снимались помещения в доходных домах. В итоге в одном таком доходном доме иногда помещалось сразу несколько заведений, с разными хозяйками, но одной ценовой категории. При этом работать в борделе могло и 4 девушки, и 44. Например, печальной известностью славилось место под названием «Малинник». «Малинник» был кабаком с криминальной публикой, и в этом же здании помещалось сразу несколько заведений с дешёвыми проститутками. Располагался он в районе Сенной площади, где было немало притонов. Мимо одного из них в Таировом переулке ходил Раскольников в «Преступлении и наказании». В столице сразу несколько публичных домов работали на Слоновой улице. В Москве своего рода улица красных фонарей была в районе Трубной площади, Грачёвки. Из «Записок писателя» Н. Д. Телешова: «Из московских площадей прежнего времени, кроме Хитровки, вспоминается ещё Трубная площадь или попросту Труба. Вся эта местность вправо и влево была окружена переулками, в которые входить и из которых выходить для людей мужского пола считалось не очень удобным. Даже первоклассный ресторан Эрмитаж, стоявший на площади, и тот выполнял не только свою прямую роль, но имел тут же рядом так называемый “дом свиданий”, официально разрешённый градоначальством, где происходили встречи не только с профессиональными девицами, но нередко и с замужними женщинами “из общества” для тайных бесед. Как один из московских контрастов, тут же, на горке, за каменной оградой, расположился большой женский монастырь с окнами из келий на бульвар, кишевший по вечерам весёлыми девами разных категорий — и в нарядных, крикливых шляпках с перьями и в скромных платочках. А рядом с монастырем, стена в стену, стоял дом с гостиницей для тех же встреч и свиданий, что и в Эрмитаже. Благодаря ближайшему соседству гостиницу эту в шутку называли “Святые номера”. Кажется, по всей Москве не было более предосудительного места, чем Труба и её ближайшие переулки».

Теперь немного о фонарях. В России борделям официально было запрещено иметь вывески, поэтому использовали другие способы привлечь внимание. Теоретически могли зажигать фонари, чтобы показать: заведение открыто. Цвет при этом роли не играл, четкой ассоциации с красным не было. Многие дамы полусвета любили розовые лампы в самих комнатах, поэтому как раз такое освещение могло с большей вероятностью вызвать у мужчин пикантные ассоциации. Для привлечения посетителей часто распахивали окна, чтобы на улицу доносились звуки музыки, на входе могла стоять барышня-зазывала, почти как на базаре. Дорогие бордели никого специально не зазывали, о них узнавали от других постоянных клиентов. Ходили городские легенды, что иногда при строительстве домов терпимости намеренно использовали в оформлении женские фигуры — кариатиды, а в столице якобы в одном из зданий их даже лепили с самих прелестниц. Но это маловероятно. В Москве в 1875 году было построено известное здание, украшенное беременными кариатидами, которые, по городской легенде, должны были привлекать внимание посетителей и напоминать работницам о необходимости контрацепции. Якобы там находился элитный бордель, куда попасть могли не все.

Одно из дорогих столичных заведений описывает в рассказе «Штабс-капитан Рыбников» Куприн. «Это учреждение было нечто среднее между дорогим публичным домом и роскошным клубом — с шикарным входом, с чучелом медведя в передней, с коврами, шёлковыми занавесками и люстрами, с лакеями во фраках и перчатках. Сюда ездили мужчины заканчивать ночь после закрытия ресторанов. Здесь же играли в карты, держались дорогие вина и всегда был большой запас красивых, свежих женщин, которые часто менялись. Пришлось подниматься во второй этаж. Там наверху была устроена широкая площадка с растениями в кадках и с диванчиком, отделённая от лестницы перилами. <…> Им отвели большой, теплый кабинет, красный с золотом, с толстым светло-зелёным ковром на полу, с канделябрами в углах и на столе. Подали шампанское, фрукты и конфеты. Пришли женщины — сначала три, потом ещё две, — потом всё время одни из них приходили, другие уходили, и все до одной они были хорошенькие, сильно напудренные, с обнажёнными белыми руками, шеями и грудью, одетые в блестящие, яркие, дорогие платья, некоторые в юбках по колено, одна в коричневой форме гимназистки, одна в тесных рейтузах и жокейской шапочке <…> Белокурая женщина обняла капитана голой рукой за шею и сказала просто:

— Пойдем и мы, дуся. Правда, поздно.

У неё была маленькая, весёлая комнатка с голубыми обоями, бледно-голубым висячим фонарем; на туалетном столе круглое зеркало в голубой кисейной раме, на одной стене олеографии, на другой стене ковёр, и вдоль его широкая металлическая кровать».

Другое описание дорого борделя, на этот раз провинциального, можно увидеть в повести Куприна «Яма»: «Самое шикарное заведение — Треппеля, при въезде на Большую Ямскую, первый дом налево. Это старая фирма. Теперешний владелец её носит совсем другую фамилию и состоит гласным городской думы и даже членом управы. Дом двухэтажный, зелёный с белым, выстроен в ложнорусском, ёрническом, ропетовском стиле, с коньками, резными наличниками, петухами и деревянными полотенцами, окаймленными деревянными же кружевами; ковёр с белой дорожкой на лестнице; в передней чучело медведя, держащее в протянутых лапах деревянное блюдо для визитных карточек; в танцевальном зале паркет, на окнах малиновые шёлковые тяжелые занавеси и тюль, вдоль стен белые с золотом стулья и зеркала в золочёных рамах; есть два кабинета с коврами, диванами и мягкими атласными пуфами; в спальнях голубые и розовые фонари, канаусовые одеяла и чистые подушки; обитательницы одеты в открытые бальные платья, опушенные мехом, или в дорогие маскарадные костюмы гусаров, пажей, рыбачек, гимназисток, и большинство из них — остзейские немки, — крупные, белотелые, грудастые красивые женщины. У Треппеля берут за визит три рубля, а за всю ночь — десять». Как видим, интерьеры схожи, да и цены тоже. В «Яме» описываются и дешёвые заведения: «Три двухрублёвых заведения — Софьи Васильевны, “Старо-Киевский” и Анны Марковны — несколько поплоше, победнее. Остальные дома по Большой Ямской — рублёвые; они ещё хуже обставлены. А на Малой Ямской, которую посещают солдаты, мелкие воришки, ремесленники и вообще народ серый и где берут за время пятьдесят копеек и меньше, совсем уж грязно и скудно: пол в зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками, не достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и запаха человеческих извержений; женщины, одетые в цветное ситцевое тряпьё или в матросские костюмы, по большей части хриплы или гнусавы, с полупровалившимися носами, с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и царапин и наивно раскрашенными при помощи послюненной красной коробочки от папирос».

Если в доходном доме сдано помещение под бордель, то найти других арендаторов, готовых к подобному соседству, было сложно. С другой стороны, самим домовладельцам размещать у себя бордели было выгодно, ведь арендную плату те платили больше и исправнее многих добропорядочных контор. Иногда доходило до курьёзов. В Киеве в 1885 году гражданский губернатор С. М. Гудим-Левкович неожиданно скончался во время посещения одного из заведений в центре города, и из-за скандала было решено перенести всё это «непотребство» с глаз долой куда-нибудь на окраину. В газете «Киевлянин» напечатали открытое письмо жителей Ямской улицы с предложением перевезти бордели именно туда, что и было сделано. Через полтора десятка лет один из них посетил юный гимназист А. Н. Вертинский. Об этом знаменитый артист вспоминал: «Однажды Жорж Зенченко повёл меня на Ямскую улицу, где были расположены дома терпимости. Не знаю, чем я заслужил такую высокую честь с его стороны, вероятнее всего, ему было просто скучно идти одному, поэтому он решил прихватить и меня. Открыла нам дверь хозяйка, старая, жирная и рыхлая, с огромным животом, с глубокими бороздами на лице, наштукатуренная до того, что с лица её сыпалась пудра, накрашенная, с подведёнными синим карандашом глазами, вся в рыжих с проседью буклях, с цыганскими серьгами в ушах и дутыми, толстыми браслетами. Все пороки и грехи мира отражались на её лице. Было часов семь вечера. В маленьком вонючем зальце было полутемно. Горела только керосиновая лампа с розовым стеклянным абажуром. У стены стоял широкий грязный диван с засаленными подушками, у окон — скучные чахлые фикусы с мёртвыми картонными листьями, давно уже не знавшие воды, засиженные мухами. Тусклое трюмо, кисейные занавески на окнах, изнутри закрытых ставнями, и старое фортепьянишко с оторванной крышкой. За фортепьяно сидел тапёр, слепой старик с исступлённым лицом и мёртвыми костяшками пальцев, скрюченных подагрой, играл какой-то “макабр”. А на диване вокруг него сидели девицы. У них были неподвижные лица-маски, точно всё на свете уже перестало их интересовать. Они распространяли вокруг едкий запах земляничного мыла и дешёвой пудры “Лебяжий пух”». Визит закончился тем, что Вертинский пришёл в ужас и предпочел поскорее уйти.

Наличие долгов перед хозяйкой заведения не являлось официальным препятствием для «увольнения». Но многие не могли уйти как раз из-за искусственно созданных задолженностей, потому что плохо знали свои права. Например, при поступлении в заведение неопытным девушкам предлагали добровольно-принудительно сменить гардероб на более «соблазнительный», и в итоге обманом продавали платья втридорога. Да и в дальнейшем многие работницы вынуждены были покупать у хозяек одежду, красивое бельё, чулки, косметику намного дороже рыночной стоимости. Пример такого искусного введения в долги можно встретить в романе «Петербургские трущобы» В. В. Крестовский:

«— У тебя только и есть эти два платьишка? — отнеслась хозяйка к Маше, приказав показать ей весь её наличный гардероб.

— Только и есть, — подтвердила девушка.

— Ну, этого нельзя! Мои барышни чисто ходят и против других такие щеголихи, что нигде не стыдно. Надо и тебе сделать такой же гардероб.

— Не из чего пока, — усмехнулась Маша.

— Не твоя забота: сама сделаю всё, что надо.

И через два дня после этого она вручила Маше дорогое шёлковое и ещё более дорогое бархатное платья, бархатный бурнус и золотые серёжки.

До появления этих предметов и сама “мадам” и экономка обращались с нею очень кротко и дружелюбно; они словно гладили её по головке и ласково, исподволь заманивали в свои загребистые когти. Та доверчиво поддавалась. Но манера и тон обращения изменились тотчас же, как только хозяйке удалось получить от неё формальную расписку в четырёх сотнях рублей, потраченных на покупку нарядов. В документ этот был, кроме того, вписан и прежний Машин долг Александре Пахомовне. Это — обыкновенная система всех подобных мадам и тётенек, чтобы сразу закабалить к себе в полное крепостничество каждую новую и ещё неопытную пансионерку. Они почти всегда поставляют условием sine qua non приобретение разного тряпья — “чтобы в людях не стыдно было” непременно навязываются делать на свой счёт, и потом за каждую вещь выставляют тройные цены. Если девушка не хочет подписать расписку, акулы-тётеньки стараются выманить у неё согласие на подпись лаской и разными масляными обещаниями, убеждая, что и все, мол, так делают, что ей не стать быть хуже других, и что самый долг ровно ничего не значит, потому что отдавать его придется исподволь, по маленьким частям, хоть в течение нескольких лет. Девушка соглашается — и тогда уже она в капкане. В тех редких случаях, когда эта метода не удается, её принуждают к подписи насилием». В итоге работницы получали 20–40 % того, что платил клиент, и значительную часть этих денег у них выманивали на надуманные штрафы, различные услуги, а также покупку нужных вещей. Документы девушек часто забирали хозяйки и отдавать назад не спешили, а полиция была обычно лояльна к «мадам» в том числе благодаря щедрым подношениям и не спешила помогать тем, кто решил уйти. Пример подобной ситуации можно увидеть в прошении, поданном очередной жертвой подобного произвола.

«Его Сиятельству

Главноначальствующему Гражданской Частью на Кавказе.

Крестьянки Харьковской губернии Фёклы Абрамовны Жуковой

Прошение.

Приехав в г. Баку 15 декабря прошлого 1900 года для приискания занятий, я, не зная города, остановилась временно в гостинице “Метрополь”, объявив в местной газете о своем желании (иметь работу). На следующий день явилась ко мне женщина, оказавшаяся впоследствии экономкой дома терпимости г-жи Рахман, которая обманным образом, под видом будто бы содержимой мастерской дамских шляп, привезла меня в упомянутый “дом”. Когда я увидела, куда я попала, то отчаяние моё было беспредельно, я умоляла отпустить меня, обращалась также к агентам полиции, но на мои вопли и стоны я получала в ответ лишь поругание. На улицу меня не выпускали, писать письма, получать или с кем-либо разговаривать не позволяли. Таким образом меня продержали около двух месяцев, после чего, видя не унимавшееся моё отчаяние и серьезное недомогание, отпустили, но без всяких средств. При этом немедленно явился околоточный надзиратель Шахтахтинский и, заявив, что действует по приказанию, арестовал меня и, уложив мои вещи, отправил меня на вокзал для отправки на родину. На вокзал поехала с ним также и вышеупомянутая экономка. Там, подвергаясь самым грубым оскорблениям и насилиям, я была втиснута в вагон отходящего поезда, причем мне не дали ни билета, ни денег. С большим трудом я вырвалась, прибежала в полицейское управление и просила защиты и прекращения насилия. В лице помощника полицеймейстера ротмистра Измаильского я нашла гуманного защитника, он распорядился о прекращении беззакония, а хозяйке “дома” <…> Рахман, пользовавшейся мною в течение двух месяцев, предложил выдать мне 20 руб. на дорогу. Хозяйка взяла с меня предварительно расписку о полном удовлетворении ею меня, а потом выдала мне 15 руб. Но мне пришлось остаться в городе ещё, так как в полицейском управлении предложили мне прийти на следующий день за получением пришедшего с родины паспорта. На следующий день утром является в номер гостиницы “Лондон”, где я остановилась, чтобы переночевать, околоточный надзиратель Федин и с грубостями, превосходящими всякие понятия, приказывает собрать пожитки, с побоями, от которых я падаю, выталкивает меня на улицу и доставляет в 3-й полицейский участок. В последнем, по приказанию бывшего там дежурным вышеупомянутого Шахтахтинского, меня вталкивают в темную нетопленую каморку, где и держат до полудня. Затем, видя, что я посинела от холода и совсем изнемогаю, перевели меня в комнату дежурного околоточного. Во время ареста в каморке агенты полиции — фамилии которых, кроме брата упомянутого выше Шахтахтинского, не знаю, — заходили ко мне, учиняя самые грубые насилия в удовлетворение своей животной страсти. А Рахман с своей экономкой в сопровождении околодочного надзирателя Шахтахтинского заходили для издевательства и осмеяния моего положения, которое, по выражению последнего, состоялось своим судом. К вечеру городовой Ага-Мамед Джафаров, увидя меня в участке арестованной, донес об этом г. помощнику полицеймейстера, который потребовал немедленного освобождения меня и явки в управление, где помощник пристава 3-й части, заменявший временно пристава, на выговор г. помощника полицеймейстера за допущение произведенного надо мною беззакония, заявил, что я была в состоянии невменяемости и производила бесчинства, послужившие причиной арестования меня. Г. помощник приказал по моему заявлению составить протокол при понятых, в котором упоминалось о сказанных беззакониях, произведенных надо мною агентами полиции, под которым я по предложению расписалась, и затем всё это производство с паспортом на следующий день г. помощник представил г. полицеймейстеру. На следующий день я снова пришла в управление просить о выдаче отобранного от меня вида на жительство, на что г. полицеймейстер ротмистр Охицинский заявил мне, чтобы я обратилась в 3-й участок, где находится всё моё дело и бумаги; но я убедительно просила дать мне возможность избежать посещения этого участка. Тогда г. полицеймейстер предложил мне прийти на следующий день. На следующий день г. полицеймейстер направил меня в 5-й участок, находящийся в “Чёрном городе”, верст за 5 от города. Видя, что такой тяжбе нет конца, я настоятельно умоляла выдать мне документ и отпустить меня, на что г. полицеймейстер предложил мне сперва дать согласие о прекращении всего дела, уничтожения написанного протокола, дать подписку о добровольном моём согласии на проституцию, о моей полной виновности (?), прекращении дела и неимении никаких претензий, на что я, не видя другого выхода, согласилась и исполнила все требования, после чего, наконец, получила вид на жительство. Доведенная таким образом упомянутыми лицами, также и помощником пристава, находящимся при управлении, г. Шаншиевым, которые, поправ всякие человеческие права, надругались, издевались и истязали меня, доведенная до самого плачевного физического, материального и нравственного состояния, обращаюсь к высокогуманному чувству Вашего Сиятельства, оказать Ваше просвещённое содействие в защиту меня, ни в чём не повинной, от преследования полицейских властей.

Крестьянка Фёкла Абрамовна Жукова»

Во всех заведениях девушки занимались ещё и тем, что сейчас называют консумацией. Флиртуя с гостями, они просили угостить их чем-нибудь, от фруктов до алкоголя, и всё это было, естественно, втридорога. Подобный момент есть в рассказе «Припадок» Чехова:

— Борода, угостите портером! — обратилась к нему блондинка. Васильев вдруг сконфузился.

— С удовольствием… — сказал он, вежливо кланяясь. — Только извините, сударыня, я <…> я с вами пить не буду. Я не пью.

Минут через пять приятели шли уже в другой дом.

— Ну, зачем ты потребовал портеру? — сердился медик. — Миллионщик какой! Бросил шесть рублей, так, здорово-живешь, на ветер!

— Если она хочет, то отчего же не сделать ей этого удовольствия? — оправдывался Васильев.

— Ты доставил удовольствие не ей, а хозяйке. Требовать от гостей угощения приказывают им хозяйки, которым это выгодно».

О долгах перед «мадам» и необходимости дополнительных «подработок» пишет в исследовании «Половой рынок и половые отношения» А. И. Матюшинский. «Значительная часть затрат падает на долю девушек; все костюмы, привлекающие гостей и являющиеся, собственно говоря, своего рода орудиями производства, делаются за счёт девушек, причем цена за них ставится двойная и даже тройная. Таким образом, за девушкой сразу же образуется значительный долг, который служит в руках хозяйки весьма сильным орудием против девушки. Напоминанием об этом долге хозяйка подгоняет её более интенсивно “работать”, т. е. спаивать гостей, исполнять все их прихоти, часто противоестественные и пр. Спаивая гостя, девушка и сама напивается, чтобы как можно больше уничтожить напитков, что опять-таки требуется выгодами хозяйки! Уже одно это ежедневное истребление напитков в ужасных количествах не может не расшатать здоровья». К концу 19 — началу 20 века алкогольную зависимость среди проституток потеснила наркотическая. Особенно популярен стал кокаин.

Николай Шильдер "Искушение" (185?)

Цена услуг девушек зависела от многих факторов. Конечно, от возраста и привлекательности, но не меньше от происхождения, образования, умения красиво себя подать. Почти все проститутки были либо из крестьянской среды, либо бедные мещанки. Если взглянуть на статистику, то в крупных городах примерно половина девушек была из числа крестьянок. Количество мещанок было не меньше трети. Процент дворянок, поповских дочек или купеческих был минимален. Крестьянку можно было красиво одеть, но хорошие манеры, умение держать себя, тонкий вкус воспитывались с детства. Симпатичная девушка, хорошо воспитанная, обладающая манерами аристократки и знающая иностранные языки, была штучным и дорогим товаром. Поэтому та же Катерина Маслова из «Воскресения» считалась дорогой проституткой по меркам своего города. Такой кадр с распростертыми объятиями бы встретили и в престижных столичных заведениях с совсем другими гонорарами, таких охотно брали на содержание, а особо обаятельные и удачливые даже выходили замуж. Но если бы Катерина не рефлексировала в провинциальном борделе, не заливала грусть алкоголем, не попала бы в тюрьму и не вышла бы там замуж за революционера, то читателям было бы не так интересно. Примерно как и в ситуации с малахольной Настасьей Филипповной у Ф. М. Достоевского. Девушка из борделя первого класса в Москве отдавалась минимум за 5 рублей за визит, ночь с ней могла стоить и 10, а в борделе третьего класса 20 копеек и 30 соответственно. В небольших городах цены могли быть ниже.

Перспективы у обычных крестьянок и мещанок были печальные. Их соблазняли обещанием легких денег, заманивали в сети разврата, где они могли пользоваться успехом некоторое время, пока сохраняют свежий вид. Дальше по мере «трудовой деятельности» они скатывались всё ниже и ниже, пока не оказывались в борделе третьей категории. Произойти это могло всего за несколько лет. В 1900 году газета «Двинский Листок» опубликовала доклад врача М. Покровской, а в нём были и рассказы самих «тружениц». «Одна очень симпатичная шестнадцатилетняя девушка рассказала, что она жила в деревне с отцом пьяницей. Там ею завладел молодой человек, кто — она не объявила. Затем она приехала с отцом в Петербург и поступила на место в качестве прислуги. Отец постоянно приходил туда, бранил, отбирал у неё деньги и пропивал их. Чтобы избавиться от него, одна из её подруг, живших в том же доме, предложила ей уйти в заведение. Она сама хорошенько не знала, что это за заведение, но согласилась. Тогда они вместе отправились в дом терпимости. Это было год тому назад и ей было пятнадцать лет. Но так как при вступлении в прислуги ей прибавили два года, то содержательница дома терпимости беспрепятственно её приняла. На другой день они отправились в комитет, заведующий проституцией. Там каким-то образом открылось, что ей нет 16 лет. Ей не хотели дать билет, нужный для вступления в дом терпимости. Тогда она начала плакать и говорить, что хочет жить такой жизнью. Члены комитета сжалились над этой девочкой и выдали ей билет, погубивший её навсегда! Теперь она там живёт около года, заразилась сифилисом. Отец не знает, где она находится. У неё есть 40 рублей сбережений на книжке. Она не хочет поступать в дом милосердия, но думает уехать в деревню и покинуть эту жизнь. Боится, что трудно будет избавиться от билета. Водки не пьёт, грамоты не знает. Она находит, что иметь свидание с несколькими очень тяжело». Или другая печальная история. «Одна проститутка прежде работала на фабрике. Ей не было ещё 18 лет, когда она сошлась с одним молодым человеком и прожила с ним три года. Потом он её бросил. На фабрику она вернуться не захотела, так как глаза там испортила, и вот она, по наущению подруги, занялась проституцией, которой и занимается уже 11 лет. Сперва она поступила в дом терпимости более высокого разряда, а теперь находится в “тридцатке”, то есть в доме, где с каждого посетителя берут 30 копеек. На Рождество, на Пасху и вообще по праздникам или под праздник бывает особенно много посетителей: на одну женщину приходится 60–80 человек в день. “Много работы”, как она выразилась, и все страшно утомляются. Для того, чтобы они могли выдержать, хозяйка даёт им четыре стакана водки в день. Кроме того, они получают угощение от посетителей <…> В прислуги не идёт, потому что боится заразить других своей болезнью. Когда я заметила, “как не хорошо и тяжело вести такую постылую жизнь”, она угрюмо молчала, видимо думая, что теперь ей остаётся только на всё рукой махнуть и спасения нет».

Помимо борделей работали и дома свиданий. Правила работы были похожие, но было и важное отличие. Обитательницам борделей клиентов предоставляло само заведение из числа своих гостей и брало большой процент. В дом свиданий дамы приводили клиентов сами, например, познакомившись с ними на улице или в ресторане. Так они получали именно место для встречи. То есть это было ближе к специализированной аренды помещений. Иногда хозяева по просьбе клиента всё же могли организовать встречу с «этой дамой». Дома свиданий часто располагались рядом с крупными ресторанами и иными увеселительными заведениями. Также «территорию» часто предоставляли гостиницы, лояльные к загулявшим парочкам. Помимо легальных заведений были и не легальные. Их открывали те, кто не мог сделать это официально. Довольно часто по документам они числились пансионами, а девушки либо не имели документов вовсе, либо числились «одиночками». В нелегальные заведения шли либо новички, которые были не готовы получить жёлтый билет, либо те, кого не брали в легальные. В итоге «пансионерки» оказывались лишены даже той минимальной юридической защиты, которая была в официальных борделях.

Разврат творился и внутри многих фешенебельных ресторанов. В них были отдельные кабинеты для приватного общения, поэтому можно было и кутить с друзьями, и с дамой познакомиться, и даже потом её из кабинета полуголой выставить на потеху другим гостям заведения, бывало и такое. Но сами рестораны интимные игрища обычно не поощряли, к тому же двери кабинетов не запирались, так что теоретически в неподходящий момент кто-то мог войти.

Куртизанки и содержанки

Теперь поговорим об «элите», если это слово вообще уместно к данной деятельности. Условно в прямом смысле дорогих женщин можно было разделить на 2 группы (некоторые дамы перетекали из одной в другую). Первая — девушки из богемной среды. Отношение к артисткам изначально было неоднозначное. Ими любовались, восхищались, но не уважали. За брак с артисткой офицеров отправляли в отставку, да и родственники смотрели как минимум косо. В театральные училища поступить было не трудно, желающих было меньше, чем сейчас.

Некоторые артистки и не скрывали того, что являются любовницами состоятельных людей. Пикантная история приключилась в конце 18 века с фавориткой канцлера А. А. Безбородко. С. П. Жихарев описал ее в «Записках современника» со слов участника — Ивана Рожкова, купца, известного в юности прекрасным пением, а ещё больше «удальством и смелостью», которые «доставили ему покровительство тогдашних знаменитых гуляк, графа В. А. Зубова и Л. Д. Измайлова. Они держали за него известный огромный заклад, в тысячу рублей, состоящий в том, что Рожков верхом на сибирском своём иноходце взъедет в четвёртый этаж одного дома в Мещанской, к славной в то время прелестнице Танюше, — и Рожков не только взъехал к ней, но, выпив залпом бутылку шампанского, не слезая с лошади, тою же лестницею съехал обратно на улицу. Тысяча выигранных рублей были наградою Рожкову. Бедный Иван Гаврилович не может забыть этого подвига и, несмотря на свои 45 лет и почти лысую голову, с таким энтузиазмом описывает прелести гостеприимной Аспазии, что невольно возбуждает в вас любопытство: “Девица рослая, — говорит он, — дородная, белая, румяная, что называется, кровь с молоком; глаза на выкате, так тебя съесть и хотят; а волосы, волосы чуть не до самых пят. Когда я взъехал к ней в фатеру, окружили меня гости, особ до десяти будет, да и кричат: “Браво Рожков! шампанского!”. И вот ливрейный лакей подаёт мне на подносе налитую рюмку, но барышня сама схватила эту рюмку и выпила, не поморщась, примолвив: “Это за твоё здоровье, а тебе подадут целую бутылку”».

Каратыгина имела от канцлера дочь, которую тот представлял окружающим как свою воспитанницу. Однако помимо артистки у Безбородко был целый гарем других красавиц, о котором ходило немало слухов. Особенно неравнодушен канцлер был к итальянкам. М. И. Пыляев приводит такую цитату из «Воспоминаний» Гарновского: «Четвёртого дня возвратился сюда из Италии певец Капаскин и привёз для графа Безбородко двух молодых итальянок, проба оным сделана, но не знаю, обе или одна из них принята будет в сераль». Однажды столь легкомысленное поведение привело к скандалу. Канцлер положил глаз на популярную артистку Елизавету Уранову, но та на все знаки внимания ответила отказом. Тогда Безбородко, по слухам, решил её похитить. Узнав об этом, Уранова прямо во время выступления в Эрмитажном театре подбежала к императрице и попросила защитить её от посягательств сластолюбца. Когда Безбородко, находившийся в это время в Москве, вернулся в столицу, то получил строгий выговор, а также должен был оплатить свадьбу Урановой с актёром Сандуновым. Руководители театра Соймонов и Храповицкий за потворство назойливым ухаживанием были уволены. Но, судя по всему, пожилой ловелас не оставил попыток сблизиться с артисткой, поэтому однажды прямо на сцене Большого театра Елизавета вынула из сумочки кошелёк с деньгами и, глядя на Безбородко, спела:

Перестаньте льститься ложно

И думать так безбожно

В любовь к себе склонить.

Зрители намек поняли и зааплодировали.

На следующий день канцлер прислал артистке дорогие подарки. Подарки были приняты, но чета Сандуновых благоразумно предпочла перебраться в Москву. Как сказал, прощаясь со столичной публикой, муж артистки, «где б театральные и графы, и бароны не сыпали моей Лизете мильоны». Но история Елизаветы Сандуновой запомнилась современникам именно отказом артистки. Большинство её коллег были гораздо лояльнее к подобным предложениям.

В 19 веке мало что изменилось. В своих мемуарах А. Я. Панаева, многолетняя спутница жизни Некрасова, писала так: «Воспитанницы театральной школы были тогда пропитаны традициями своих предшественниц и заботились постоянно заготовить себе, ещё находясь в школе, богатого поклонника, чтобы при выходе из школы прямо сесть в свою карету и ехать на заготовленную квартиру с приданым белья и богатого туалета». Панаева и сама училась в театральном училище, поэтому о его нравах знала не понаслышке.

Значительная часть успешных балерин были чьими-то любовницами и протеже (да и второсортных тоже) по многим причинам. Во-первых, для девушек из бедных семей, часто оторванных от семьи и живущих в спартанских условиях, это было заманчиво. Во-вторых, так уж исторически сложилось. Многие аристократы ещё в 18 веке заводили крепостные театры в том числе в качестве гаремов. Конечно, можно было проводить досуг и с простыми крестьянками, но они были не образованы, не умели поддержать интересный разговор, красиво себя преподнести. Крепостные актрисы обучались в том числе хорошим манерам, их лучше одевали, освобождали от тяжёлого крестьянского труда. На не слишком привередливый взгляд они вполне могли бы сойти за барышень. Дальше судьба их могла сложиться трагично. Если «одалиска» надоедала и её исключали из труппы, вернуться к прежней крестьянкой жизни ей было тяжело. Крепостные театры со временем вышли из моды, а вот интерес к артисткам остался. Третья причина — банальное тщеславие. Любовницей-актрисой можно было похвастаться, её видели и могли оценить все друзья-театралы, она охотно носила подаренные украшения и многое другое, и окружающим было понятно, кто даритель. Такая любовница была элементом престижа и показателем богатства, также как дорогие лошади и экипажи, крупные ставки во время карточных игр и многое другое. Некоторые выбирали себе див, некоторые пытались сделать звёзд сцены из понравившихся малоизвестных артисток. Те, кто не мог позволить себе ни то, ни другое, встречались с менее примечательными артистками, а то и хористками.

Слово «хористка» звучало двусмысленно. Сейчас хоровое пение ассоциируется с искусством в его классическом понимании, а раньше всё было прозаичнее. Хоры были не только при театрах, но и при многих увеселительных заведениях, ресторанах. Это были музыкальные коллективы, артисты которых пели вместе или выступали с сольными номерами на радость публике. Некоторые имели постоянное место выступлений, некоторые работали в разных. Разумеется, не все хористки были легкомысленны, но это было частым явлением, поэтому профессия была «с душком». Из них самыми дорогими считались цыганки. Они обычно не оказывали разовых интимных услуг, но некоторые по договоренности с остальным коллективом могли стать содержанками.

Элементом престижа были отношения с иностранками, поэтому в Россию с «гастролями» ездили многие сомнительные знаменитости. Одной из первых появилась в России печально известная Луиза Пекен Шевалье. В 1798 году вместе с мужем-балетмейстером эта французская певица пополнила императорскую труппу и успешно совмещала пение и оказание более прозаичных услуг, да настолько успешно, что одновременно состояла в связи с царедворцем Кутайсовым и, по утверждениям некоторых современников, самим императором Павлом I. В мемуарах В. Н. Головиной упоминается о связи не с Павлом, а Великим князем и будущим императором Александром I. Из «Записок» графини В. И. Головиной. «Желая объяснить строгость, с какою император поступил с князем Голицыным, распространили слух, будто он содействовал интриге между великим князем и г-жею Шевалье. Эта актриса, фаворитка Кутайсова, чрезвычайно ухаживала за великим князем, так что он, прельщенный её красотой и грацией, склонялся ко взаимности. Предполагали, будто князю Голицыну поручено было вести эту интригу, и что Кутайсов, из ревности, будучи не в состоянии отмстить самому великому князю, отплатил за всё его комиссионеру». Печальную известность она получила как символ не только разврата, но и коррупции. За внушительные финансовые вознаграждения она помогала решать многие дела и организовывала встречи с высокопоставленными чиновниками. Плату она брала в виде наличных денег, но был и оригинальный способ скрытых поборов. В день своих выступлений она предлагала просителям выкупать определённые ложи в театре по многократно завышенным ценам. Вспоминала Головина и другой пример. Графиня Толстая хотела выехать за границу из-за разногласий с мужем, и тот ей всячески препятствовал. «Тогда она обратилась к своему брату и к племяннику барона Блом. Этот последний был хорошо знаком с фавориткой Кутайсова, актрисой Шевалье, о которой я уже говорила. Князь Барятинский выпросил от опекуна своей матери брильянтовое кольцо, стоимостью в 6-ть тысяч для поднесения m-lle Шевалье, с целью заинтересовать её в пользу графини Толстой. К моему искреннему сожалению, всё устроилось согласно её желанию». Известный мемуарист Ф. Ф. Вигель пишет о ней так: «Привязанность графа Кутайсова <…> женатого человека и отца семейства, к г-же Шевалье и щедрость к ней казались многим весьма извинительными; но влияние её на дела посредством сего временщика, продажное её покровительство, раздача мест за деньги всех возмущали <…> Царедворцы старались ей угождать, а об ней, о муже её, плохом балетмейстере, и о брате её, танцовщике Огюсте, говорили как о знатном семействе; а когда она в гордости своей воспротивилась браку сего Огюста с дочерью актера Фрожера, то находили сие весьма естественным». После государственного переворота к госпоже Шевалье пришли с обыском, по слухам, изъяли чистые бланки за подписью убитого императора и перстень с его вензелем. После этого её выслали из России, но добытое трудами неправедными не конфисковали и даже разрешили не платить стандартный при вывозе ценностей за границу налог.

О том, как именно завершила свой путь артистка, рассказал в «Записках о моей жизни» Н. И. Греч. «Французский театр процветал и при Павле, несмотря на все его предубеждения против тогдашней Франции. Особенно отличалась мадам Шевалье, урождённая Пуаро (сестра танцовщика Огюста). Муж её был балетмейстером и получил по этому месту чин коллежского асессора. Она занимала первые амплуа в операх и блистала своей игрой и пением. Главное же в том, что она была любовницей Кутайсова и делала из него, что хотела. К ней прибегали за протекцией и получали её за надлежащую плату. И старик барон Клодт просил её о пособии. Муж её сидел в передней и докладывал о приходящих. Она принимала их как королева. Одно слово её Кутайсову, записочка Кутайсова к генерал-прокурору или к другому сановнику, и дело решалось в пользу щедрого дателя. Достоверное предание гласит, что этим тёмным каналом Зубовы испросили себе позволение приехать в Петербург (и были определены директорами 1-го и 2-го кадетских корпусов): чрез год отплатили они и Павлу, и Кутайсову, и предстательнице своей. Мадам Шевалье, вскоре по вступлении на престол Александра, выехала за границу, с дочкою, прижитою с Кутайсовым, и с того времени не выходила на сцену. Я увидел её случайно в 1817 г., не зная, кто она. С троюродным братом моим И. К. Борном заехал я на пути из Швейцарии в Висбаден, где жила знакомая нам (по Эмсу) премилая дама, госпожа Гризар (мать нынешнего славного композитора). Мы отыскали гостиницу (Zur Rose), где она остановилась, и вошли в её комнату; у дверей её в коридоре стоял лакей с салопами и на вопрос, чей он, сказал — какое-то общее армейское французское прозвище. У госпожи Гризар нашли мы двух дам, одну пожилую, другую молоденькую. После первых приветствий и излияния радости госпожа Гризар извинилась перед старшею дамой в том, что так гласно здоровается при ней, и сказала: “Вот те двое русских, с которыми мы с сестрою познакомились в Эмсе и о которых я с вами говорила”. Мы поклонились им, и завязался общий разговор. Ужинать пошли за общим столом. Я сел с одной стороны, между госпожою Гризар и пожилою дамой, а Борн поместился напротив, с молодою, и вскоре разговорился с нею о музыке. Я сказал ему что-то по-русски. Соседка моя сказала, улыбнувшись:

— Мне приятно слышать звуки вашего языка.

— Так вы бывали в России?

— Была, и дочь моя родилась в Петербурге.

Тут я обратился с русским вопросом к дочери, но она посмотрела на меня, не понимая, что я говорю.

— Дочь моя, — сказала дама, — выехала из России на первом году от роду и, следственно, не может знать по-русски, а я что знала, то забыла.

Потом начала она расспрашивать меня о России, о некоторых лицах, о французском театре и т. п. Я отвечал ей, не догадываясь, но и не смел спросить, кто она. На лице её видны были признаки красоты необыкновенной: умная улыбка, прекрасные глаза, приятный голос, беленькие ручки — всё говорило в её пользу. У дочери же её был орлиный нос и восточный облик лица, как у турчанки. Отужинали и пошли в комнаты госпожи Гризар. Незнакомка с дочерью отправилась домой. “Кто эта дама?” — спросил я с нетерпением. — “Сама не знаю, — отвечала г-жа Гризар, — я познакомилась с нею как с землячкой, на прогулках и за общим столом. Женщина она умная и очень приятная. Только сегодня она меня изумила. Я зашла к ней, чтоб пойти вместе на воды. Заметив, что я одета слишком легко по холодному времени, она предложила мне надеть шаль, выдвинула ящик комода, и я увидела в нем коллекцию драгоценнейших шалей на миллионы: она должна быть знатнейшая дама. Не знаю, как ее зовут…” — “Мадам Шевалье”, — сказал я. — “Не знаю, — отвечала мадам Гризар, — а вы почем это знаете?” — «Мне сказал это лакей ее, стоявший у ваших дверей”. И в ту же минуту догадался я, что это должна быть недавняя владычица России! Я сообщил моё открытие приятельнице моей и рассказал похождения героини. Мы должны были отправиться далее в четыре часа утра, и я не мог продолжать начатого знакомства, очень интересного. Брат её сказывал мне впоследствии, что она постриглась и вела строгую жизнь в одном дрезденском монастыре».

Героиней самой громкой истории с сомнительными артистками конца 19-начала 20 века стала итальянская оперная певица и по совместительству известная куртизанка Лина Кавальери. Она работала преимущественно в Париже, но гастролировала по всему миру. Она же считается одной из первых известных профессиональных фотомоделей. Её портреты часто печатали на открытках, которые расходились гигантскими тиражами в том числе в России. И. Шнeйдep в книгe «3aпиcки cтapoгo мocквичa» писал: «Ecли вы пoкупaли кopoбкy кoнфeт в кондитерской Aбpикocoвa, тo, пoмимo oбязaтeльнoгo пpилoжeния к eё coдepжимoмy в видe зacaxapeннoгo куcoчкa aнaнaca и плитoчки шoкoлaдa «миньoн», зaвёpнутoй в cepeбpянyю фoльгy, в кopoбoчкe лeжaлa eщё нeбoльшaя тoлcтeнькaя плиткa шoкoлaдa в oбёpткe из зoлoтoй бyмaги c нaклeeннoй нa нeё миниaтюpнoй фoтoгpaфиeй Шaляпинa или Лины Kaвaльepи». В 1897 году она приехала в Петербург и прожила в нем несколько лет в том числе из-за щедрости князя Александра Барятинского. Сначала он просто тратил на неё большие деньги (тем самым подстегивая интерес публики к её выступлениям и стремительный рост гонораров), а затем захотел на ней жениться, но ему сделать это запретил лично император Николай II. Позже Кавальери вышла замуж за другого миллионера, через 8 дней тот захотел развестись, но сделать это смог только через 4 года и, заплатив внушительные «отступные». Но это уже совсем другая история. Была в России с «гастролями» и самая известная куртизанка Прекрасной эпохи — Каролина Отеро.

Вторая категория — просто в прямом смысле дорогие женщины без определённых занятий. После выхода нашумевшего романа Александра Дюма их стали называть камелиями. Деятельность камелии заключалась в том, чтобы быть красивой, радовать своего покровителя и вызывать зависть его друзей. Оставшееся время она проводила в праздности, гуляла, приобретала наряды, общалась с «коллегами». Среди камелий тоже были известные персонажи. Например, увековеченная Пушкиным в одном из стихотворений Ольга Массон. В 1819 году Александр Тургенев писал Вяземскому, что Пушкин «простудился, дожидаясь у дверей одной б…ди, которая не пускала его в дождь к себе, для того, чтобы не заразить его своею болезнию». Сам поэт писал о ней куда романтичнее:

Ольга, крестница Киприды,

Ольга, чудо красоты,

Как же ласки и обиды

Расточать привыкла ты!

Поцелуем сладострастья

Ты, тревожа сердце в нас,

Соблазнительного счастья

Назначаешь тайный час.

Мы с горячкою любовной

Прибегаем в час условный,

В дверь стучим — но в сотый раз

Слышим твой коварный шёпот,

И служанки сонный ропот,

И насмешливый отказ.

Ради резвого разврата,

Приапических затей,

Ради неги, ради злата,

Ради прелести твоей,

Ольга, жрица наслажденья,

Внемли наш влюблённый плач —

Ночь восторгов, ночь забвенья

Нам наверное назначь.

Судьба Ольги была примечательна. Её отец Шарль Массон (1762–1807) — француз, воспитывавшийся в Швейцарии, приехал в Петербург в 1786 году. Благодаря помощи приехавшего ещё раньше старшего брата и умению ловко втираться в доверие он сумел получить место учителя математики внуков Екатерины II. Затем он выгодно женился на дочери дипломата барона Розена. Но, став императором, Павел I указал ему на дверь, предположительно из-за непочтительных высказываний. Новый император Александр I вскоре вернул ко двору многих придворных, попавших ранее в опалу. А вот Массона видеть не захотел, потому что тот, поселившись в Пруссии, успел настрочить пышущие ядом «Секретные записки о России», опубликованные в Амстердаме и Париже в 1800–1802 годах. После смерти зубоскала в 1807 года опальная семья вернулась в Петербург. Подросшая к тому времени красавица Ольга, посрамив знатную родню, стала известной куртизанкой. По официальной версии после завершения своей «карьеры» «крестница Киприды» вышла замуж за чиновника из Могилёва, и дальше следы её теряются.

Другую столичную «знаменитость» упоминает А. Я. Панаева: «Тогда в партер не ходили женщины; но нашлась одна пионерка, которая своим появлением производила большое волнение в театре; из лож и в партере все смотрели на неё в бинокли, и даже гул пробегал по зрительной зале, так как каждый делал своё замечание о смелой особе. Это была барышня Пешель, бывшая институтка Смольного института, генеральская дочь. Пешель величаво проходила к своему креслу третьего ряда, как бы гордясь своей храбростью. Наружность её шла к роли пионерки: она была высокого роста, довольно полная, с резкими чертами лица и сильная брюнетка. Она была русская, но тип её лица был иностранный. Вообще Пешель проявила себя пионеркой не в одном партере итальянской оперы, а и в образе своей жизни. Тогда русские женщины боялись афишировать себя дамами полусвета и всегда старались запастись мужем. Пешель, хотя жила с матерью, но вдова-генеральша играла такую ничтожную роль в салоне своей дочери, что всё равно как бы её не было. Пешель задавала обеды, вечера с итальянскими второстепенными певцами и певицами. На её обеды и вечера собиралось много светского мужского общества. Всех интересовало знать: кто даёт ей средства жить так богато? Кроме пенсии, вдова и её дочь ничего не имели. Но Пешель умела скрывать имя своего покровителя. Когда она начала сходить с ума от запутанных своих денежных дел, то и высказала имя своего покровителя, удивив всех, потому что он был важное чиновное лицо, уже имевшее внучат и постоянно проповедывавшее строгую нравственность в семейной жизни».

Предложение товаров и услуг, в том числе подобных, потребовало бы рекламы. Были свои методы и у куртизанок. Если речь шла об артистках, то рекламой служили в первую очередь их выступления. Потенциальным покупателям можно было навести справки о приглянувшейся красавице у общих знакомых и сделать заманчивое предложение. Во время гастролей руководители сомнительных трупп требовали от артисток, чтобы те гуляли по городу в одиночестве или небольшими группами, привлекая внимание. Прогулки в одиночестве считались для женщины изначально неприличными, по крайней мере, в больших городах (в провинции правила светского этикета соблюдались менее строго). Крестьянка или небогатая мещанка могла спешить по делам без «эскорта», а вот за представительницей благородного семейства, как правило, сзади плелся лакей или служанка, за совсем юной барышней — гувернантка. Неприличным было ездить одной в экипаже, нанять извозчика тем более, поэтому даже поездки в гости к подругам обычно происходили вместе с кем-то из прислуги. Пока дама была в гостях, лакей мог ждать её в передней. По этой причине некоторые современники считали, что на картине И. Н. Крамского «Незнакомка» изображена куртизанка.

Главным сигналом для мужчин был сам факт нахождения не в то время и не в том месте. Долгое время женщинам было не принято ходить в трактиры и рестораны. Позже в некоторых местах это стало позволительно, но только в сопровождении мужа и иных домочадцев, например, во время семейного обеда, или празднования важного события большой компанией из других уважаемых семейств. Если дама сидела в подобных заведениях одна или даже с подругой, это намекало, что она ищет знакомств, особенно если она пришла в увеселительное заведение поздно вечером. Примечательно, что самые дорогие куртизанки часто предпочитали искать очередногопокровителя не ночью, а днём, когда с ростом популярности общепита в деловых кругах стало модным устраивать «рабочие завтраки» в дорогих ресторанах. «Сенаторские девушки», как их тогда называли, тоже старались завтракать «в том же месте в тот же час».

Были заведения с заведомо двусмысленной репутацией, куда приличные дамы не ходили. Из фельетона 1900-го года об одиозном московском театре Омона: «Длинная душная зала. Облака табачного дыма и крепкий запах винного перегара. Шум, гам, крики <…> Инде скандалы, инде мордобития, масса пьяных «кавалеров» и туча “этих дам” — вот вам первое впечатление «театра» господина Омона! Называется “заведение” — театром Фарс, и действительно, для «сокрытия следов преступления» здесь даются на сцене скабрезные фарсы, но это только вначале. После третьего акта начинается особое представление! При благосклонном участии публики и милых, но погибших созданий <…> Буфет — эта альфа и омега “театра”, — торгует на диво! Наглотавшись вдоволь спирта, с возбужденными, красными лицами, с животным выражением в глазах сидит эта публика и с жадностью слушает необыкновенно сальные куплеты, которые ей докладывает со сцены какой-то тощий, черномазый жидок <…> Сального жидка сменяет полуголая женщина, за ней другая, третья — целый ряд… На всех языках здесь поётся и докладывается то, что шевелит в человеке дурные страсти, разжигает его похоть <…> Это — концертное отделение. Оглянитесь, посмотрите — сколько здесь юношей среди этой публики; молодые, безусые лица, но истомленные, бледные, с явной печатью порока <…> Это — завсегдатаи, «обомоновшиеся» молодые люди! Здесь же масса женщин… Не будем лучше говорить об этих несчастных — я не хочу намеренно сгущать краски <…> Третий час ночи. “Торговля” в полном разгаре <…> Общая зала с бесконечными столиками — это Бедлам! Тощие звуки дамского оркестра тонут в хаосе звуков — пьяных криков, ругани <…> В воздухе висит такой букет винного перегара, что трезвый человек может запьянеть от одного этого воздуха <…> И здесь опять женщины — они сидят за столами, группами ходят между ними, загораживают вам дорогу в проходах <…> Но главная торговля наверху — там кабинеты <…> Не буду смущать воображение читателя тем, что делается в этих кабинетах <…> Немало здесь прожжено растраченных денег, немало вспрыснуто преступных сделок <…> Стены этих кабинетов пропитаны позором, развратом и… Здесь всё позволено — давай только денег, больше денег!» В столице аналогичной репутацией пользовалась «Вилла Родэ».

О многом могла сказать одежда. Слишком броская, слишком откровенная, дорогая, но безвкусная. Когда есть деньги, но нет вкуса и опыта в подборе вещей, какой был бы у девушки, воспитанной в благородном семействе. Также могли привлечь внимание слишком дорогие украшения в неуместных ситуациях. Среди аристократок традиционно было не принято, чтобы девушки до брака носили крупные и дорогие украшения, особенно бриллианты. Они могли носить немного жемчуга, неброские серьги, прически чаще украшали цветами. Модные ляпы и дурные манеры, могли быть и у жены или дочери нувориша, поэтому это было лишь косвенным признаком. Об этом упомянуто в мемуарах «Из жизни Петербурга 1890- 1910-х годов» (Д. А. Засосов, В. И. Пызин): «Аристократия старалась не отличаться особой пышностью, броскостью туалетов. На улице, встретив скромно одетую даму или господина, вы можете и не признать в них аристократа. Конечно, у этих людей вы не встретите смешения разных стилей, вся одежда от головного убора до перчаток и ботинок будет строго выдержана. Им не свойственны были слишком яркие цвета одежды, которые бросались бы в глаза. Надо отметить, что люди этого круга не очень спешили следовать за модой, а всегда чуточку как бы отставали от неё, что считалось признаком хорошего тона. Моды, в общем, были те же самые, но сшито безукоризненно, из самых лучших материалов. Много вещей и материалов было из-за границы. Никогда эти люди не злоупотребляли ношением драгоценностей. Обычно эти драгоценности были фамильные, переходившие из рода в род. Были, конечно, и исключения — отдельные богатые аристократки одевались очень нарядно и тратили, на это громадные деньги <…> Нам приходилось встречать этих людей кроме обычной обстановки в Мариинском и Михайловском театрах и в концертах. В воскресенье вечером в Мариинском театре шёл обычно балет, и тогда собиралась особо нарядная публика. Но и там можно было отличить аристократок от представителей “золотого мешка”: красивые, изысканные туалеты аристократок выгодно отличались своей выдержанностью и изяществом от пышных, броских туалетов богатеев».

Сейчас не все поймут пикантность разговора Вронского и Стивы, ожидающих поезд в романе «Анна Каренина».

— Ну что ж, в воскресенье сделаем ужин для дивы? — сказал он ему, с улыбкой взяв его под руку.

— Непременно. Я сберу подписку. Ах, познакомился ты вчера с моим приятелем Левиным? — спросил Степан Аркадьич.

(Далее разговор о неудачном сватовстве Левина)

— Вот как!.. Я думаю, впрочем, что она может рассчитывать на лучшую партию, — сказал Вронский и, выпрямив грудь, опять принялся ходить.

— Впрочем, я его не знаю, — прибавил он. — Да, это тяжёлое положение! От этого-то большинство и предпочитает знаться с Кларами. Там неудача доказывает только, что у тебя недостало денег, а здесь — твоё достоинство на весах. Однако вот и поезд.

Казалось бы обычная болтовня бонвиванов 19 века. Но есть пикантный штрих. То, что под Кларами подразумеваются куртизанки и содержанки, догадаться не трудно. Завести любовницу-иностранку было престижно, да и наши соотечественницы часто меняли простые имена на что-то более звучное. С подпиской всё интереснее. О чем речь, намного подробнее описано в романе «Петербургские трущобы» В. В. Крестовского (в романе в качестве примера приведен пикник, но в этих же целях могли устраивать и любое другое увеселение, например, ужин, танцевальный вечер, тематическую вечеринку). Многие дамы полусвета были между собой хорошо знакомы, также как и их покровители. Они, как сейчас сказали бы, образовывали «сообщество», встречались на закрытых мероприятиях для «своих», вечерах, пикниках и т. д. Более того, иногда надоевшая любовница одного толстосума переходила к другому, и ревности это обычно не вызывало. Бывало, что камелия теряла содержателя, образовывалась прореха в бюджете, и чтобы её залатать, она устраивала закрытое мероприятие со входом по билетам или с пожертвованием каких-либо сумм, «донатами» 19 века. Заодно можно было попробовать найти нового покровителя.

Упоминание ужина со сбором средств для «дивы» — не единственный подобный штрих в романе. До этого Стива ведет Левина в трактир (по описанию хороший ресторан), где они поедают устриц, пьют дорогое вино, и вскользь упоминается, что в соседнем кабинете сидит некий аристократ с дамой, и речь явно о любовнице. Скромному Левину явно некомфортно в этой обстановке праздности и легкомыслия, зато Стива чувствует себя как рыба в воде. Потом им принесли счет около 30 рублей, зарплату рабочего больше чем за месяц работы, а то и за два. И в тот же день, вернее, уже ночь накануне встречи на вокзале, Вронский думает, куда бы пойти развлечься. Ему приходит на ум заведение «Chateu de fleurs», где танцуют канкан, и то, что там будет всё тот же бонвиван Стива.

Эротический контент

Отдельно стоит сказать о уже тогда существовавшем явлении как создание и продажа эротического и даже порнографического контента, и он был весьма востребован. Главной особенностью России было то, что все вольности долгое время ограничивались устным творчеством, и оно было ближе к хулиганству, чем к «горячему». Непристойные лубочные картинки всё же встречались, но книги, гравюры обычно ввозились из-за рубежа. Примечательно, что долгое время интерес к эротической продукции проявляли преимущественно люди состоятельные. Крестьяне воспринимали её скорее как повод для шуток, да и живые женщины им были интереснее. К тому же для многих людей обнаженные статуи в парках или картины с обнажёнными нимфами уже были эротикой. Грань между искусством и непристойностью очень тонка.

Первый запрет, косвенно связанный с эротическим контентом, появился в 1715 году в воинском артикуле, который часто использовался и для штатских. Запрещалось распевать песни неприличного содержания, но конкретное наказание не указывалось. Позже из-за революции во Франции усилилась цензура, запрещено было ввозить любую печатную продукцию из-за рубежа, поэтому благодаря этой общей цензуре не пропускали и «горячее». Позже правила смягчили, но обычно цензоры эротику всё равно ввозить запрещали. В 1845 году был принят закон, в котором заострялось внимание именно на возможной непристойности. Запрещалось печатать или распространять «сочинения, имеющие целью развращение нравов, или явно противные нравственности и благопристойности, или склоняющие к сему соблазнительные изображения». За это полагался штраф от 100 до 500 рублей или арест от недели до трёх месяцев. Эротику запрещалось публично демонстрировать, например, выставляя на витрине магазина, но дома хранить можно было без ограничений. Многие современники полагали, что нечто подобное разглядывает «любитель» на картине Прянишникова. Пикантной деталью интерьера могли стать статуэтки, от игривых до порнографических. Такие фигурки делали даже известные российские фарфоровые заводы, например, «Гарднер».

Некоторые «любители» делились друг с другом привезёнными из-за границы легкомысленными книгами, в которых пошлости часто было не больше, чем в любом современном женском романе. В рукописном виде ходили фривольные стихи и даже поэмы. Классикой стало творчество Баркова, хулиганские поэмы Пушкина и Лермонтова, вызвавшие массу подражаний. Обычно людей пугало не наказание за создание или распространение эротического контента, а сам факт привлечения к ответственности. Уважаемый чиновник, а сам тайно пошлости пишет, за это могли отправить в отставку. Печально закончилось для студента Московского университета А. И. Полежаева написание хулиганской поэмы «Сашка». Её герой приехал учиться в столицу, а вместо того, чтобы усердно грызть гранит науки, кутит на деньги доверчивого дядюшки и посещает проституток. Один из списков этой поэмы передали Николаю I в качестве примера не только непристойности, но и вольнодумства. В пьяных похождениях даже усмотрели симпатию к декабристам. Студента вызвали к самому императору и заставили при нём прочесть поэму вслух. В итоге Полежаева не только отчислили из университета, но и отправили на Кавказ в чине унтер-офицера. За дисциплинарные проступки его разжаловали в рядовые, он начал пить и во цвете лет умер в лазарете провинциального гарнизона. Читали «Заветные сказки» Афанасьева, хотя их к «горячему» можно причислить тематикой, а не содержанием.

Изменило ситуацию с «клубничным» контентом появление и развитие фотографии. Теперь создавать и выпускать большими тиражами фривольные изображения стало намного легче. К 1880-м годам усовершенствование фотографии и полутоновой печати окончательно сделала занимательные фото и дешёвыми, и доступными. Особенно много их производилось во Франции, сам жанр стали называть «французскими открытками». Дело это было уголовно наказуемым, поэтому и фотографы, и модели работали под псевдонимами. Одним из самых известных был фотограф Жан Ангелу (Jean Angelou). Свои работы он помечал инициалами JA., а любимой его моделью, изображенной на многих из них, была Фернанда (Fernande Barrey). Такие открытки заказывали почтой, продавали на толкучках. Большинство первых моделей были второсортными артистками или проститутками. На первых фотографиях многие барышни были в телесном трико.

Ещё одной особенностью российского (и не только) контента 19 века было то, что сомнительные материалы часто пытались выпускать под видом научных трактатов, научно-популярной литературы, журналов о здоровье, психологии и т. д. В начале 20 века в Москве открылось издательство «Сфинкс», которое оформляла роскошные издания в античном стиле, содержавшие произведения с говорящими названиями. До этого подозрительный контент тоже просачивался в прессу. В 1880-х в газете «Новое время» печатался скандально известный В. П. Буренин. Отличился даже Немирович-Данченко. Возможно, это стало следствием атмосферы декаданса, да и классики к тому времени уже пробили брешь в стене этических запретов на обсуждение вопросов интимной жизни. Известный художник К. А. Сомов создал трилогию гравюр о маркизе («малая», «средняя» и «большая маркиза»). Спрос на гравюры был такой, что пришлось несколько раз переиздавать.

На этом фоне почти анекдотично выглядит история с гастролями скандально известной танцовщицы Ольги Десмонд. Информация о самой артистке в разных источниках противоречива. Немка Ольга Антони Селлин родилась в Польше, и кроме неё в строгой и консервативной семье было 13 детей. В 15 лет она сбежала из дома и работала натурщицей в Берлине. Затем в 17 или 18 лет она перешла к выступлениям на публике в роли статуи или живой картины. Этот жанр стал популярен ещё в 18 веке. На сцене воспроизводился интерьер с известных полотен, для выступающих подбирались соответствующие наряды, а затем картина на радость зрителям оживала. Живые картины показывали и в крупных театрах, и в любительских спектаклях, и даже иногда дома для гостей. Встречались подобные номера в варьете и иных увеселительных заведениях, только сюжеты там обычно были в основном античными. Ольга, взявшая псевдоним Десмонд, тоже предпочитала мифологические сюжеты. Одежды на античных статуях было мало, а иногда и не было вовсе. Во всех городах больше одного раза выступить не удавалось, спектакли запрещали.

Ольга Десмонд

В 1908 году Ольга Десмонд привезла шоу «Вечера красоты» в Петербург. Дополнительной рекламой стало и то, что Десмонд активно снималась для «французских открыток». В России они стали настолько популярны, что их стали даже подделывать. Первое же выступление вызвало скандал и полемику в прессе. Репортёрам и критикам она ответила так: «Называйте это дерзостью, или как хотите описывайте моё появление на сцене, но это — искусство, а оно (искусство) — моё единственное божество, перед которым я преклоняюсь и ради которого готова пойти на все возможные жертвы. Я решила разорвать вековые тяжёлые цепи, созданные самими людьми. Когда я выхожу на сцену совершенно нагой, мне не стыдно, я не смущаюсь, потому что я появляюсь перед публикой такой, какая я есть, любя всё прекрасное и изящное. Не было случая, чтобы моё появление перед публикой вызывало какие-нибудь циничные замечания или грязные мысли». Артистка явно лукавила. Первое выступление состоялось в Летнем театре «Олимпия» и завершилось обнаженным танцем с мечами. Хотя дальнейшие выступления запретили, билеты на второй «Вечер» разлетались как горячие пирожки, несмотря на завышенную цену. В день спектакля зрительный зал был полон, все с нетерпением ждали того самого танца. И тут разразился ещё больший скандал, потому что Десмонд так и не разделась и танцевала одетой. Петербургская газета даже напечатала карикатуру, на которой артистка, словно закутанная в паранджу, показывает зрителям кукиш.

Примечательно, что, судя по некоторым источникам, пикантные представления и развлечения были в России задолго до приезда Десмонд, просто это не афишировалось. Интересную историю о тайной секте для аристократов упомянул С. П. Жихарев в «Записках современника». Она записана со слов его друга и, предположительно, произошла в 1770-х или начале 1780-х. «Иллюминаты-алхимики употребляли многие непозволительные способы для достижения своих целей: они прибегали к разным одуряющим курениям и напиткам и заклинаниям духов, для того чтоб успешнее действовать на слабоумие вверившихся их руководству; но, что всего хуже и опаснее было: они умели привлекать к себе молодых людей обольщением разврата, а стариков возбуждением страстей и средствами к тайному их удовлетворению. Для этих людей ничего не было невозможного, потому что не было ничего священного, и они не гнушались никакими средствами, как бы они преступны ни были, чтоб исполнить свои преднамерения. Главою этих гнусных и, к счастью, немногочисленных в Москве людей был француз Перрен, мужчина лет сорока, видный собою, ловкий, вкрадчивый, мастер говорить и выдававший себя каким-то баярдом, великодушным, щедрым, сострадательным и готовым на всякое доброе дело; но это был лицемер первого разряда, развративший не одно доброе семейство и погубивший многих молодых людей из лучших фамилий. Я был с ним знаком и помню, что никто громче его не кричал против масонов и мартинистов, приписывая им те самые действия, которых он с своей шайкой был виновником. Этот молодец квартировал на Мясницкой в доме Левашова, но только для виду, а настоящее его логовище было за Москвою-рекою, в Кожевниках, в доме Мартынова или Мартьянова, куда собирались к нему адепты обоего пола. Однако ж Перрен не более двух или трёх лет мог продолжать свои операции и — благодаря ревнивому характеру одного богатого мужа, следившего за своею женою — мошенничества его были, наконец, открыты: лицемера изобличили, уличили и спровадили за границу со всеми его соумышленниками и помощниками: Мезером, Курбе, Гофманом, мадам Пике и мамзель Шевато. Странное дело! нашлись люди, которые об этих подлецах сожалели и даже хлопотали, чтоб оставить их в Москве».

В другой части «Записок» упоминается о самом ревнивце — неком Глебове. Уже немолодому скучающему помещику втёрся в доверие уже упомянутый Перрен и, став его закадычным другом, надоумил жениться. В качестве невесты была сосватана француженка мадмуазель Рабе, очаровательная «крестница» мадам Пике, сообщницы Перрена. Невеста, скромная сирота 19 лет от роду, почему-то настаивала на венчании где-нибудь в провинциальной церкви и сохранении в тайне факта её перехода из католицизма в православие. Также она попросила оставить при ней любимую горничную мадмуазель Шевато и нанять дворецким некого Курбе, чтобы было с кем общаться по-французски. Молодая жена почему-то не стремилась знакомиться с друзьями Глебова, когда те приезжали в гости, сказывалась больной или быстро их выпроваживала. Такое поведение даже породило множество слухов о патологической ревности мужа или уродстве жены, которую стыдно людям показать. А через несколько лет Глебов нашёл некую записку на французском языке, перевёл её и, заподозрив неладное, решил узнать правду. Можно только предположить, что желание венчаться в провинции было попыткой избежать таких обязательных процедур, как троекратное оглашение в церкви (три воскресенья подряд батюшка должен был сообщать пастве о грядущей свадьбе) и брачный сыск (направленный на выявление препятствий к браку). Возможно, мадмуазель Рабе уже была замужем за кем-то из подельников, или кому-то из потенциальных гостей Глебова могла быть известна в другом качестве. Но подробностей изобличения гнезда разврата Жихарев не приводит.

Описание клуба любителей клубнички есть в исследовании «Половой рынок и половые отношения», а в качестве первоисточника указана газета «Столичное утро». «Мой знакомый повел меня в конспиративный “Храм Эроса”. Мы вошли в роскошно обставленную приёмную, где меня снабдили карточкой, именовавшей меня почетным гостем “Эротического клуба” <…> Общий зал, куда мы вступили из приемной, поразил меня своим великолепием. Стены, потолок, окна и двери были роскошно декорированы розовым шёлком, из-за складок которого глядели парижские гравюры в плотных рамках черного дерева. В зале волнами переливался розовый полумрак, отчего обнажённые фигуры на гравюрах приобретали жизненность и создавали приторную, липкую атмосферу скрытого разврата <…> Возможно, что в данном случае не обошлось без психологической подкладки, потому что содержание гравюр не выходило пока за пределы обычных изображений мужского и женского тела. По залу взад и вперед прогуливались дамы в умопомрачительных туалетах и мужчины в официальных смокингах и сюртуках.

— Мы пришли рано, — шепнул мне знакомый, оглядывая немногочисленную публику, гулявшую по залу со скучным и безучастным видом.

— Это одно из фойе, — добавил он, — очевидно, в залах ещё не всё готово. Ведь здесь декорация меняется два раза в неделю, с прибытием заграничных транспортов. Декорацией заведует парижский художник Б. и “небезызвестный в последнее время беллетрист-поэт”, фамилию которого излишне называть (!).

— Только в этом сарае всё по старому, — сказал он, с небрежной брезгливостью оглядывая роскошную декорацию фойе…

Прямо предо мной в глубине комнаты чуть ли не полстены занимала задрапированная голубой кисеёй картина. Изображалась гнусная сцена утонченнейшего парижского разврата. Реализм бил вовсю. Детали, видимо, сладострастно смаковались «опытным» художником. Наглым цинизмом дышал каждый мазок кисти. Я отвернулся и в глаза мне ударило ещё более отвратительное зрелище. Сотни раскрасневшихся, потных лиц, дышащих последней степенью страсти, налитые кровью глаза, искрящиеся тупым, безумным блеском взоры. Каждая жилка трепетала в этих животных физиономиях, искажённых отвратительным чувством извращённого сладострастия <…>

— Посидим в библиотеке, а потом прямо пройдем в концертный зал.

В библиотеке мы очутились одни <…>

“Неужели снаружи ничто не обличает характера библиотеки?” — подумал я и сам устыдился своей наивности.

В углу, слегка прикрытая тяжелой бархатной портьерой, белела гипсовая фигура обнаженного мальчика с цинично сложенными руками.

— Здесь исключительно иностранная литература, — сказал мне мой спутник, — из русских только Кузьмин принят в библиотеку клуба. “Санин” Арцыбашева признается панацеей мещанской нравственности.

— Однако, какая всё-таки гадость! — не удержался я. — Эти картины! Это возбуждение пресыщенной животной толпы!» Далее следовало описание представления. «Взвился занавес, и волны мягкого красного света хлынули в зал с волшебно убранной живыми цветами эстрады. На сцену выпорхнули две танцовщицы в совершенном почти дезабилье. Начался танец. Гибкие, изящные телодвижения, томная грация и дурманящая прелесть страстных порывов вдруг бесстыдно нарушились неприкровенным цинизмом, грязной пошлостью, отвратительным до тошноты жестом. Танцовщицы изогнулись в диком кричащем изгибе, и вдруг из-за сцены с лёгкостью серн выскочили четверо мальчиков, — весенние, красивые, стройные, — совершенно обнаженные. И как ни красиво гармоничное сочетание молодых, изящных, свежих фигур, — чем-то тайно гнусным, бесстыдно отвратительным повеяло от этого восточного сладострастного танца, возбуждавшего истерические вскрикивания в объятом сумраком зале. Но танцы окончились. На сцену вышла костлявая изможденная фигура юноши. Он был совершенно гол.

— Лектор эстетики, — шепнул мне мой спутник.

Отвратительная фигура сухопарого юноши бесстыдно стала на краю сцены. Я отвернулся. Слишком циничен был вид молодого профессора. Длинно, скучно и отвратительно повествовал лектор об аномалиях своего противного тела, явившихся следствием неестественных половых желаний; кружилась голова и подступало что-то к горлу от цинично откровенной речи бесстыдного юноши. Наконец он окончил. На сцене появился “небезызвестный беллетрист-поэт”. Трудно передать всю ту массу пошлости, цинизма и карамазовщины, которую рекомендовал поэт, как новый путь в литературе, искусстве и в чувствованиях современного человека». Далее автор описывает разврат, творившийся в отдельных кабинетах.

Упомянутый поэт — Кузмин, открытый гей и автор скандально известной поэмы «Крылья». Надо заметить, что сам автор исследования придерживается весьма консервативных взглядов и на общественную мораль, и на интимные отношения в целом, а описание явно подстроено под вкусы благонамеренной публики. Кузмин был для многих символом попрания консервативных ценностей, поэтому его могли упоминать, чтобы сгустить краски (и даже фамилия написана с ошибкой — Кузьмин вместо Кузмин), да и вряд ли публике было так уж интересно смотреть на костлявого юношу. Но в том, что пикантные представления имели место, сомневаться не приходится. Просто более реалистичные описания не отвечали бы ни вкусам среднестатистических читателей, ни назидательным целям. Если бы в фельетоне описывали, как в кабинете дорогого ресторана перед загулявшими купцами выступали танцовщицы и в танце сбрасывали одежду, или вместо столов тарелки ставились на обнаженных красоток, то это вызвало бы больше любопытства, чем осуждения.

Отношение к проституции, как видим, было неоднозначным. Её порицали, также как любые другие отступления от роли целомудренной девушки или добродетельной жены и матери семейства. Но само общество ежегодно отправляло тысячи женщин на обочину жизни. Уличение в добрачной связи и тем более наличие внебрачного ребёнка становились пятном на репутации и затрудняли дальнейшее вступление в брак, а скученное проживание и вынужденные отъезды крестьян на заработки в город способствовали падению нравов. Общедоступное женское профессиональное образование практически отсутствовало, а значит, женщина не могла сама достойно зарабатывать себе на жизнь. Она могла учиться на педагога, акушерку, зубного техника, но и эта возможность была не у всех. Позже образованные девушки также шли в стенографистки. За неквалифицированный труд платили в прямом смысле копейки. Сонечка Мармеладова пыталась честно работать, но получала гривенник в день, поэтому стала лёгкой добычей для сводни. По этой причине тему проституции в общественных дискуссиях часто увязывали с так называемым женским вопросом. С другой стороны во все времена были те, кто и без принуждения ради материальных благ готов был пойти на компромисс с совестью и рисковать здоровьем. В большинстве случаев в произведениях русской литературы проститутка — несчастное существо, обречённое на гибель, как говорили тогда, «жертва общественного темперамента». Образ же довольной жизнью содержанки встречается редко. Героиня, которая сама не захотела работать, например, прислугой за несколько рублей в месяц и затем зарабатывала в борделе свою прежнюю месячную зарплату за ночь, вряд ли бы устроила широкую общественность. По этой причине до наших дней дошло не так много реальных и объективных свидетельств о том, как именно был устроен рынок продажной любви.