Целитель. Back in USSR – 2

Глава 17

— Вот и у меня рефлекс, — улыбнувшись, проговорил я. — Хватательно-отбивательный.

— Ха-ха… Хватательно-отбивательный… Хорошо…

Фирсов вдруг прервал свой смех и нахмурился.

— Я хочу попросить за Анатолия Владимировича Тарасова, тренера ЦСКА.

Фирсов выжидательно посмотрел на меня.

— Я знаю кто такой Анатолий Владимирович Тарасов, — сказал я. — Что с ним?

— У него сердце, — сказал Фирсов и понурился. — И депрессия.

— Депрессия⁈ У Тарасова⁈ — удивился я, потому что в ЦСКА все знали его знаменитую фразу: «В хоккей с кислым лицом не играют», которую то и дело повторяли тренера ДЮСШ. Тарасов был настоящим психологом-практиком.

— Ну, как депрессия? Сильно он переживает. Он же с самим Брежневым поссорился! Отказался сделать ничью с чехами на олимпиаде. И чехи стали третьими. Вот тогда его и… Написали они тогда заявления с Чернышёвым и ушли из сборной.

— Так, старшим же тренером Чернышёв был. Он принимал решение по игре с чехами. Зачем Тарасов заявление писал? Он же был вторым?

Фирсов с удивлением посмотрел на меня.

— А как иначе? Они же друзья! И вместе принимали решение. Они даже с нами советовались перед игрой. Я тоже был за то, чтобы играть в полную силу. Это спорт, а не балет! Это там поддержки, фуэте всякие, а у нас сражение без компромиссов! И… Олимпиада и политика не совместимы!

— Хм! На счёт этого я бы с вами поспорил, но… С хоккеем всё понятно. Но вы так и не сказали, что с Тарасовым? Что вы от меня хотите всё-таки? Чтобы я что?

Фирсов посмотрел вокруг и наклонившись к моей голове сказал:

— Ты, Паша, говорят, с Леонидом Ильичом на «короткой ноге». Исцелил его, говорят. И с внуками его всё лето занимался. В Ялте у них на «даче» гостил тем летом…

Он снова замолчал, словно не решаясь продолжить, но всё же проговорил:

— Это, наверное глупо… Рассчитывать взрослым мужикам на помощь подростка… Однако не за себя прошу… Пусть вернут Анатолия Владимировича в сборную. Чемпионат мира в том году завалили. Они ведь и меня из сборной удалили. На серию не взяли!

В голосе Фирсова слышалась обида.

— Вас-то почему? — спросил я только, чтобы что-то спросить.

— Бобров меня в Спартаке не пропускал. Почему я и ушёл в шестьдесят первом в ЦСКА. А тут… Они с Тарасовым всю жизнь на ножах, вот я и попал. А мне без хоккея никак нельзя. И просто в команде, а не в сборной прозябать тоже не могу. А прошлый чемпионат мира уже завалили…

Такого «наезда» на звезду футбола и хоккея я от Фирсова не ожидал.

— Это он на Всеволода, хм, Боброва? — подумал я. — Это он серьёзно? Бобров как тренер не таким результативным был, каким был игроком, и как тренер Тарасов, но чтобы вот так? Хм!

— Я извиняюсь, Анатолий Васильевич, вам сейчас сколько лет? — спроси я.

Хоккеист отвёл глаза и вздохнул.

— Тридцать два стукнуло.

— У нас сейчас так много молодых талантов, что вам будет сложно с ними конкурировать. Посвятите себя тренерской работе. В балете ещё раньше со сцены уходят. А в гимнастике. Вон, моя Светлана уже не соответствует. Пришлось на хоккей переквалифицироваться.

— Это ты про ту девчонку, что финальную шайбу забросила⁈ — сразу восхитился Фирсов. — Огонь девчонка! У неё такая обводка, что и я позавидовал. А удар⁈ Она же, если бы попала во вратаря, то ему бы мало не показалось. Как я, помнится, расколотил шайбой каску Саши Сидельникова из «Крылышек». Так то я, — мужик, а она — девчонка.

Я слушал Фирсова и отмечал, что в нём одновременно просматривалась и простота, и сердечность, и забота о ближнем, и бесхитростная тревога о своём будущем. Длянего, я понял, слишком неожиданно закончилась карьера. Не готов он был к такому резкому торможению.

— Я обязательно поговорю с Леонидом Ильичом, — сказал я. — о при случае. Не могу же я ему звонить и просить о встрече?

— Да, нет… Это понятно, — засмущался т как-то вдруг «сдулся» лучший хоккеист СССР семьдесят первого года. — Ты извини. Я накинулся на тебя. На самом деле я понимаю Боброва. Он выбирал из троих — либо Рагулин, либо Давыдов, либо я. Взял Рагулина. Сашка тоже моего года рождения, сорок первого.

— Ну и тоже в семьдесят третьем закончит играть и перейдёт на тренерскую работу, — «ляпнул» я. — Такова судьба спортсменов.

— В НХЛ не смотрят на возраст, — буркнул Фирсов. — Меня приглашали…

— А вот об этом забудьте, Анатолий Васильевич. Если не хотите сделаться невыездным.

Хоккеист нахмурился и посмотрел на меня.

— Говорил мне Валерка Харламов, что ты ему будущее предсказал, да не поверилось мне. А сейчас ты и про Рагулина и про меня…

— Я не Валерию Харламов будущее предсказал, а его отцу. А про вас и Рагулина знаю будущее, да. Бывают у меня «накаты» просветления.

— Ну-ну, скажи, — хмыкнув, попросил Фирсов.

— Вы уже сейчас тренируете ЦСКА, а в семьдесят четвёртом поедите тренером на серию сборной СССР в Канаду. И пригласит вас в сборную тренером никто иной, как Всеволод Михайлович Бобров.

— Иди ты, — расплылся в удивлённой улыбке Фирсов.

— Но в Канаде вам не стоит обращать внимание на приглашение вас тренером в «Монреаль Канадиенс» и «Бостон Брюинз». Вас всё равно не отпустят, но отношение к вам станет настороженным. Зато вас потом в семьдесят шестом назначат главным тренером юношеской сборной СССР и она станет призёром чемпионата Европы. И тогда вас пригласят в Польский клуб «Легия», где вы проработаете до восьмидесятого года. Достаточно?

Фирсов сидел и слушал меня, чуть приоткрыв рот. Его массивная челюсть буквально отвисла.

— Ну, ты… Точно, как Вольф Мессинг.

Я усмехнулся.

— Э-э-э… А точно меня Бобров в сборную возьмёт тренером?

— Точно.

— Э-э-э… Он в Канаде… Бобров… Когда ребята серию в том году играли…

— Так, вот, там Всеволод Михайлович, ребята рассказывали, чуть не умер. С сердцем у него проблемы.

— Я слышал про колени, — сказал я. — Он же из-за них футбол оставил? Из-за коленей?

Фирсов кивнул.

— Из-за коленей, да. Там у него тоже всё, кхм, очень не хорошо. Но колени — это, наверное, сложно починить. В них уже какие-то изменения произошли. Врачи говорят, что такое не лечится.

— И вы хотите, чтобы я попробовал его исцелить? — удивился я резкому переходу Фирсова от «наезда» на Боброва к заботе о его здоровье.

— Вот простота, — подумал я.

— Если это возможно, — Фирсов посмотрел на меня как-то по детски беспомощно.

Я намеренно ввёл его в заблуждение. Сборной во время игры с канадцами в семьдесят четвёртом году будет командовать Борис Кулагин, а не Бобров. Но что это меняет?

— Как же я увижусь с Бобровым? Где я, и где он?

— Надо подумать, как это можно сделать? Ребят попросить, тебя на тренировку сборной провести.

— Я сейчас, пока, живу во Владивостоке, но этим летом собираюсь перебираться в Москву и буду снимать там квартиру.

— И что собираешься в Москве делать? — проявил интерес Фирсов. — Снова в интернат и ДЮСШ?

— В цирке выступать, — просто сказал я.

— В цирке? — спросил с Фирсов с такой интонацией, словно я сказал, что буду выступать в Мавзолее перед Владимиром Ильичом Лениным, прости Господи.

— В Большом?

— На Цветном, — уточнил я.

— Серьёзная заявка! Тогда проще будет встретиться, мне кажется. Так ты, что совсем с хоккеем завязать хочешь. У тебя такие перспективы…

— Среди юношей неинтересно. Вот, хм, станете вы главным тренером юниорской сборной, тогда и приду к вам в команду. Возьмёте?

— Хм! — Фирсов широко улыбнулся. — Если так стоять в воротах будешь — однозначно возьму.

— Ну, вот и порешали, — тоже улыбнулся я. — А язву я вам сейчас залечил.

— Так, подлечили её вроде? — сказал нахмурившись Фирсов.

— Именно, что подлечили. Вы меньше нервничайте. Всё у вас будет хорошо. Не беспокойтесь ни о чём. И не думайте о загранице. Бессмысленно и вредно. Хм! И для здоровья и вообще… Да и не нужны вы там никому. Это они прецедент хотят создать, чтобы наших лучших игроков переманивать к себе. Они так учёных переманивают со всего мира. Страна их учит, деньги на них тратит, а они переманивают. Всегда так было. Испокон веков. Сначала Британия переманивала умных людей, теперь Америка, Канада… Не верьте им. Обманут…

Фирсов посмотрел на меня с интересом и покачал головой.

— И это мне говорит четырнадцатилетний мальчишка. Охренеть!

В Москве мы надолго не задержались, а пересели на Владивостокский рейс и через десять часов ехали на специально присланном крайисполкомом автобусе из аэропорта во Владивосток. Мне-то чего уставать, а Светлана вымоталась изрядно и сразу заснула у меня на плече. Представители исполкома, крайкомов партии и комсомола были жизнерадостны, и пытались взбодрить ребят, но те реагировали на лозунги и показной энтузиазм вяло. Поэтому профессиональные пропагандисты переключились на тренера-физрука Виталия Петровича, а тот, видя в моих глазах бодрость и силу мысли, переключил их на меня. Корреспонденты газеты «Красное знамя» и «Тихоокеанский комсомолец» вели себя скромнее. Они, то и дело сверяясь с написанным друг другом, что-то молча строчили в блокнотах.

— Вот! Это Павел Семёнов! — сказал тренер, переключив внимание встречающих на меня. — Благодаря тому, что он не пропустил в финале в ворота нашей команды ни одного гола, мы и победили в этом турнире. Он вам расскажет, как, э-э-э…

— Как я докатился до такой жизни, — продолжил я. — Спрашивайте, товарищи! Что вас интересует?

Инструктор крайкома КПСС даже вздрогнул от такого психологического напора. Вздрогнул и посмотрел на своего более молодого коллегу-комсомольца.

— Какой ты смелый, Павел Семёнов! — сказал партиец.

— Так, хе-хе, как тут не быть смелым, когда я отбил более двухсот, летящих в наши ворота, шайб. А летят они очень быстро и лупят они куда не попадя со страшной силой. Хотите я вам синяки покажу?

Я специально пока не убирал гематомы, чтобы и команда и тренер, и мало ли кто, посмотрел, какой ценой даётся победа.

— Э-э-э… Не стоит, пока, — сказал инструктор крайкома КПСС.

— Расскажи нам лучше, как ты, именно, что, докатился до такой жизни, — улыбнулся инструктор крайкома ВЛКСМ. Он был моложе и из-за возраста менее ограничен рамками должностной этики.

— Как ты научился так играть? Ты же, помнится, и в футбольных воротах стоял? Мы же тогда с ним чуть было «Кожаный мяч» не взяли.

Последнюю фразу «комсомолец» предназначил к корреспонденту «Тихоокеанского комсомольца» и тот что-то рьяно зачиркал в блокноте.

— И прозвище «Сухой» ребята Павлу дали не просто так, не случайно.

Комсомолец со значением на лице поднял указательный палец вверх.

— Он много про меня знает, — подумал я.

— А вот скажи, Павел, ты специально ушёл из ДЮСШ ЦСКА, чтобы сыграть в кубке «Золотая шайба»? — осмелился задать вопрос корреспондент «Тихоокеанского комсомольца».

— Конечно, — сказал я. — Я в том году помог юношеской команде ЦСКА стать чемпионом СССР и подумал, что могу пригодиться нашей Приморской команде. Вот и бросил спортивную школу.

— Ты в Москве в интернате жил на полном обеспечении? — прододжил задавать вопросы осмелевший журналист.

— Конечно. Там много спортивно одарённых детей со всего Советского Союза живут и учатся.

— А ещё Павел отлично учится в обычной школе, — сказал «комсомолец», — и даже собирается сдавать экстерном экзамены за восьмой класс.

— Это, как это? — спросил, ошарашенно поглядывая на молодого коллегу секретарь крайкома КПСС. Тот показал жестом ладони на меня. Партиец перевёл взор на меня.

— А что тут такого необычного, что я хорошо учусь? — спросил я. — Так и есть. Буду сдавать экзамены за восемь классов школы

Журналисты снова заскрипели перьями, оставляя в блокнотах знаки скорописи. Так мы и ехали, разговаривая то о спортивных успехах, то о родителях, то о друзьях-товарищах. Спросили и про мою новую школу: «Почему, дескать, не с ней выиграл кубок»?.

— «Не готова», — говорю, — «команда ещё в новой школе. Эту-то мы с тренером сколько лет взращивали».

— А, так ты ещё и в подготовке ребят участвовал? — воскликнул комсомолец.

— А как же, — говорю. — Меня же научили чему-то за целый год ДЮСШ. Вот я и передавал…

Бла-бла-бла, короче.

На турнире я не давал себе поблажки расслабиться и «мотануть» куда-нибудь под солнышко на атолловый остров. Заметил, что даже мне потом приходится некоторое время настраиваться на наше житьё-бытьё. Мороз, слякоть, поездки на общественном транспорте, отсутствие горячей воды в гостиницах, ходьба по магазинам с вынужденным стоянием в очередях, требовали постоянной концентрации внимания и особенного состояния души. К хорошему привыкаешь быстро, а отвыкаешь болезненно. Вот я и перестал «расслабляться». Делу время — потехе час.

А дел у нас со Светланой было много. Память — памятью, а восстанавливать знания приходилось. А для этого «хотя бы» читать. А читать приходилось не только учебники за восьмой класс, но и за седьмой, и за шестой… Это же экзамены за восемь классов, а не за восьмой класс. Вот мы и занимались со Светланой, готовясь к собеседованиям со всеми учителями. Это ведь не поставить галочки или ответить на вопросы одного билета. Экстерн — это серьёзное испытание, где у нас доброжелателей среди учителей не было. А были недоброжелатели.

Светлана вдруг с троечниц перешла в разряд отличниц! Это как? Сама? Учителя, видите ли, бились-бились с ней и не справились со своими обязанностями, а она сама? Непорядок! Плевок в сторону всего учительского коллектива! Да-а-а…

Меня тоже в школе не поняли. Но я к ним и не обращался. Написал заявление в РОНО. Вот в школе и обиделись. Мать давай уговаривать: «Урезоньте, де, своего сына. Опозорится сам и нас опозорит». Мама слушала-слушала коллег, завучей и директора и просто привела меня под их «светлы очи». Привела и говорит: «Задавайте любые вопросы по школьной восьмилетней программе. Сама гоняла по всем предметам. Теперь вы погоняйте».

Погоняли. Поспрашивали. Покачали и покрутили головами.

— Зачем, — говорит директор, — тебе торопиться школу заканчивать быстро?

Я не стал выдумывать и рассказал им всю историю про цирк правдиво. Все в учительской пораскрывали рты.

— Сам Юрий Никулин? — спрашивают.

— Ага, — говорю.

— А что за номер такой, что сам Никулин ждёт? — спрашивают.

— А приходите, — говорю. — Увидите. Для вас всех всегда будут билеты на представление на самых лучших местах.

— Ах-ах, — сказали мои учителя и отстали.

Меня, поэтому, не пытали, а Светлана, как потом сама рассказывала, чувствовала себя, как Зоя Космодемьянская на допросе у фашистов. Но сдюжила моя невеста. Сдала экзамены моя невеста и мы, после получения диплома об окончании восьмилетней школы решили «это дело» крепко отметить.

Да! Краевой исполком мне в виде приза за взятие кубка «Золотая шайба» подарил мопед «Верховина» и мы со Светланой уже почувствовали вкус к свободному перемещению в пространстве. Вернее, это она почувствовала вкус. Мне-то что чувствовать. Мной всё уже давно было прочувствовано многократно. А вот девочка ездой с «ветерком» вдохновилась и стала мечтать, как мы с ней поедем далеко-далеко, приедем на какой-нибудь безлюдный пляж и будем там жить м «маленькой хижине».

Спел я ей как-то песню «Мы будем жить с тобой в маленькой хижине на берегу очень быстрой реки», вот она и грезила периодически. Да-а-а… И вот я, готовя «Верховину» к очередной поездке, мысленно перекрестился, и говорю ей:

— Слышь, Свет, а если я тебе признаюсь в одной страшной-страшной тайне, ты меня не разлюбишь?

— Что за тайна? — округлила она глаза. — Страшная? Какая может быть страшная тайна из-за которой я могу разлюбить тебя? Ты что, иностранный шпион? Предатель Родины?

Она нахмурилась и смотрела на меня очень серьёзно.

— Хм! Не настолько страшная, — сказал я, уже жалея, что погорячился, начав этот разговор.

— Ну-у-у… Тогда точно не разлюблю! — улыбнулась она. — Сознавайся! Ты что-то украл?

— Тоже мимо. Хм!

— Да, говори, не тяни. Надоел уже.

— Ну… Понимаешь… Ты же фантастику любишь?

— Не очень, — поморщилась девочка. — Но читаю. Герберт Уэлс, там, Жюль Верн…

— Вот-вот-вот… Герберт Уэлс с машиной времени ближе к теме нашего раговора.

— Э-э-э… Ты что, пришелец и будущего? — спросила она, страшно расширив глаза и рассмеялась. — Брось! Хватит шутить!

— Не-е-е… Я не пришелец. Но машина времени у меня есть.

— Ой! Да ладно тебе! Какая машина времени? Ну, что ты выдумываешь, Пашка! Не бывает машин времени! И где ты её мог взять?

Девчонка веселилась от моих и своих слов от души.

— А вот мы сейчас отъедем куда-нибудь подальше. Я знаю за родником, где теплицы, такую классную полянку…

— Это по старой военной дороге? Мы там были с ребятами. Там дорога по сопкам идёт, твой мопед не вывезет двоих.

— Мой Боливар? Куда он денется? Машина — зверь, слушай!

— Ага! А потом станешь пинать его и говорить: «Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса!»?

— Точно, обидеть хочешь машину, да?

Так мы шутили, пока я заливал в бензобак бензин и масло.

Подъём на самую вершину сопки куда вела грунтовка старой военной дороги с Баляева к теплицам, конечно же, для мопеда был крут, но он с ним справился, вытянув ас двомх. С трудом, но вытянул. Светлана уже хотела слезть, но он справился. Поэтому на «ту» полянку мы приехали весёлые. Я на всё махнул рукой, а Светлана ожидала какого-то приключения, но скорее «любовного». Я даже стал опасаться, что и мой челнок, призванный изобразить машину времени, её разочарует.

Но я ошибся.