Целитель. Back in USSR – 2

Глава 24

Но подойти к моему столику ребята не смогли. Им преградили «дорогу» другие ребята, вставшие из-за соседнего столика.

— Спокойно! Милиция! — сказал один из них и ловко вынул из внутреннего кармана пиджака маленькую красную «книжицу».

— Пройдёмьте, граждане! — сказал другой «милиционер», оказавшийся ближе всех к «гражданам» и попытался положить ладонь на плечо первому.

Бройлеры-переростки тормознули так, что второй уткнулся в спину первому, а третий второму и рука «милиционера» осталась «висеть» в воздухе.

— А что случилось? — спросил первый «крепыш», тут же превратившись в обычного отдыхающегося. Он даже «сдулся» немного.

— На каком основании мы пройдём с вами? Мы на отдыхе!

— Предъявите ваши документы! — потребовал первый «милиционер».

— Они в номере гостиницы, — неожиданно для меня сказал второй «крепыш».

— Какой гостиницы? — спросил второй «милиционер».

— Этой! Какой ещё? — сказал возмущённо первый «крепыш».

— Пройдёмте на выход, граждане! Там и разберёмся!

Вместе с двумя милиционерами из-за стола поднялись, скользнув по мне взглядом, и их «подруги».

— Симпатичные какие, — отметил я.

Однако, первый «милиционер» что-то шепнул напарницам и они снова сели туда, где сидели.

Крепыши уверенно вышли из зала вслед за одним из, как я уже понял, моих охранников. Я тоже поднялся и зашагал на выход, но самое главное, видимо, пропустил, так как «милиционеры» с задержанными уже что-то обсуждали и никто ни у кого никакие документы не требовал.

— Значит, все свои, — подумал я. — Забавно! И те девочки тоже, значит, «свои»? Пионервожатые, ха-ха…

Так как я раньше много времени проработал и прослужил в Крыму, то знал, что проститутки здесь работают под контролем «конторы» и на «контору». Значит «качки» — местная «контора»? Или не местная? Девочки, действительно, могут быть приезжими. И «мальчики»… Хе-хе… Детский сад, штаны на лямках. Меня отрабатывали? Через документы прикрытия на меня вышли? А зачем на меня выходить через документы прикрытия? Я же Пашка Семёнов! Значит, не меня искали. Не знает же никто больше, что я могу внешнюю оболочку менять. Только Ивашутин знает. Или не только?

— Хреновые у меня документы прикрытия. Не «броня», как говорил герой Евстигнеева в фильме «Собачье сердце». И всякий Швондер при желании может меня попытаться нагнуть. А мне нужна гарантия неприкосновенности.

— Стабецкий правильно сделал, что ко мне людей приставил, — подумал я.

То, что это были люди Стабецкого, я, почему-то не сомневался.

— Прикреплённые, это хорошо, кстати. Ивашутин и это продумал. Интересно на долго мне их прикрепили? И только ко мне, или и к Пашке тоже? Хорошо бы, чтобы и у него было прикрытие.

Мне не хотелось ни подмигивать беседующим «коллегам», ни каким-то ещё образом привлекать их внимание. Я уже давно перерос «щенячьи» забавы. А вот «коллеги» не выдержали проверку на профессионализм и, прервав оживлённую «беседу», проводили меня взглядами.

Поднявшись в номер, я позвонил Стабецкому.

— Александр Львович, добрый вечер, — приветствовал я.

— Это кто? — спросил полковник.

— Я из Ореанды звоню, — намекнул я.

— А-а-а… Юрий Валерьевич! Не узнал ваш голос. Богатым будете. Что-то хотели?

— Есть вопросы.

— Приезжайте. У гостиницы стоят «Жигули» с номером «три-два-семь-три». Вас отвезут.

— Тогда не прощаюсь.

— Жду.

Я тут же вышел, нашёл машину, сел в неё и приехал к Стабецкому.

— Здравствуйте, товарищ Сафронов, — поздоровался полковник, протягивая руку мне навстречу. — Приятно познакомиться.

— И мне приятно снова с вами встретиться, — сказал я улыбнувшись.

Стабецкий шагнул ближе и всмотрелся мне в лицо.

— Вот это работа! — восхищённо сказал он. — Нам бы такого сотрудника! Вы тоже ныряете на тридцать метров?

— Да, — подтвердил я, не раскрывая всех своих возможностей. — Но сейчас не об этом. Мне нужны такие документы, по которым я мог бы полноценно жить и устроиться на работу.

— А эти? — стал серьёзным Стабецкий.

— Эти — засвеченные. Про них слишком многие знают.

— Это тоже хорошие документы, они готовились для реального человека. Он, к сожалению, уже не сможет ими воспользоваться. И не думаю, что эти документы засвечены. Если вы о том инциденте. Что только что произошёл, то это не из-за документов, а из-за вашего внешнего вида. Местные, хм, коллеги приняли вас за гастролирующего карточного шулера. Их на воровском жаргоне называют «каталами». Они приезжают в Ялту не играть, а отдохнуть. Катают они, обычно, где-нибудь на Кавказе или в Москве, в Питере. Вот и ждали его здесь.

— Хм! Я что, похож на него, что ли? — удивился я.

— Коллеги фото шпилёра[1] показали. Ваша охрана говорит, что сильно похож на вас.

— Шпилер — это кто? — не показал я знание уголовного жаргона.

— Шпилер, это — игрок в карты. Не катала — который шулер, а просто профессиональный игрок.

— Так, мой визави шпилер или катала?

— За руку не ловили ещё ни разу. А не пойман — не вор.

— Понятно, — сказал я и нахмурился. Подумал.

— Значит, на мою фамилию и другие документы имеются? Свидетельство о рождении, там, аттестат зрелости? Диплом о высшем образовании? Военный билет, наконец?

Стабецкий вскинул на меня удивлённый взгляд.

— Ну, а как иначе? — сказал он. — Даже квартира в Москве забронирована. Адрес в паспорте указан. Там, правда, сейчас живут, но прописаны в квартире вы.

— И за что такая милость? — спросил я, немного ерничая.

— Вы шутите? — спросил Стабецкий и добавил очень серьёзным тоном. — За заслуги перед отечеством, полагаю!

— Поня-я-я-тно, — сказал я. — Значит, можно спокойно ехать домой? Только ключи от квартиры?

— Там постоянно кто-то есть. Так Пётр Иванович сказал. И всегда кто-то будет, когда вы, хм, вернётесь. Ну и документы будут вас ждать самые «свежие».

— Хм! Нормально продумано! Главное, чтобы эта ваша квартира не проходила по оперативным учётам. Кто за неё платит?

— Ваш двойник. Хм! Не ваш, конечно двойник, но того человека, для которого готовили, хм, «имя», уже нет.

— Сожалею.

— Нет худа без добра, — сказал Стабецкий.

— И он тоже художник? — спросил я.

— Художник и очень неплохой.

— Хм! И когда я появлюсь, вся его биография осыплется прахом?

— Всё намного сложнее и я в подробности не посвящён.

— Не люблю быть профессиональным художником, — сказал я.

Стабецкий промолчал и я понял, что вышел за рамки его компетенции.

Ещё когда я в первый раз посмотрел в паспорт и увидел в нём штамп с пропиской по адресу в Москве, бульвар Цветной, дом тридцать два, квартира восемь, я чуть не рассмеялся. Соседнюю квартиру снимал Пашка со Светланой.

— Так вот почему в неё пытались проникнуть комитетчики, — подумал тогда я. — У них к ней стороннего доступа не было. А у ГРУшников был. Через «мою» теперешнюю квартиру. Видимо квартира через воздушные каналы хорошо прослушивалась гэрэушниками. Правильно! Я ведь сразу сказал Леониду Ильичу, что не хочу быть под колпаком у «конторы», крыша которой, довольно сильно, «протекала». ГРУ тоже тот ещё курятник, но всё-таки. Ивашутин ввёл там такую конспирацию, что даже Поляков не всех выдал, а комитет… Тот да… Слил всех своих нелегалов. Э-хэ-хэ-э-э…

Квартира, куда я позвонил, была соседней с Пашкиной, и дверь мне открыл не мой двойник, а крепкая «старушка», гренадерского роста и с гвардейской выправкой.

— Здравствуйте, Юрий Валерьевич, — поздоровалась она, когда открыла дверь и увидела меня. — С возвращением.

Она отступила вовнутрь прихожей, и я вошёл. Квартира тоже была трёхкомнатной, как и у Пашки, только с другой компоновкой комнат, но тоже имелось две спальни и зал с круглым, покрытым скатертью столом. Вся мебель была хоть и старой, но добротной и я предположил, что антикварной. Ближе к кухне комната была приоткрыта, дальняя, закрыта на ключ, торчавший в двери. Хозяйка подошла к ней и, провернув ключ, дверь слегка приоткрыла, толкнув от себя.

— Всё прибрано, постель поменяна, — сказала она. — Сейчас пирог поспеет. Будем чай пить, если не хотите прилечь с дороги. Как долетели?

— Да, так себе, — не выражая эмоций ни голосом, ни лицом, сказал я и подумал. — Что мне те перелёты?

— Марфа Васильевна я, — сказала старушка. — Ваша домоуправительница. Если вам будет угодно.

И спокойно добавила:

— А не будет угодно, съеду.

— Там видно будет, Марфа Васильевна, — сказал я.

Что мне предстоит «сожительство» с кем-то при разговоре со Стабецким не предполагалось. Однако, в квартире был идеальный порядок, приятно пахло и это мне неожиданно понравилось. Мелькнула мысль:

— А почему бы и нет? Так, может быть, даже и лучше? — однако я всё-таки сказал, — Только, я привык чай пить и обедать один. Уж не обессудьте и не примите за оскорбление. Я, вообще-то, затворник. И прибираюсь у себя всегда сам.

— Понятно. Ничего страшного. Вот пирог допеку и уйду.

— Спасибо за понимание, — сказал я, проходя в свою комнату. — Я, всё-таки, прилягу.

— Всё поняла. Не стану будить. Мой номер телефона указан на первой странице телефонной книги. Звоните, если понадоблюсь. Я тут недалеко квартирую на Цветном.

— На всякий случай, если присну: «Всего хорошего», — попрощался я.

Домоуправительница ничего не сказала, а только кивнула головой.

— Не-е-е, — подумал я. — Не нужен мне домоуправитель. Мой челнок и сам неплохо с пылью справляется, чем в Пашкиной квартире и занимается на постоянной основе. А как потом объяснить старушке, почему это пыль в квартире не задерживается? Всегда задерживалась, а с моим поселением в квартире стало стерильно.

— А пироги мне и наши Васильсурские пекарицы испекут. Уж те такие мастерицы! Мука туда тоннами уходит! Вот об этом, кстати, нужно поговорить с Ивашутиным.

— Очень нужен закон о кооперации, — сказал Ивашутин Брежневу.

— Зачем он тебе? — сделал удивлённое лицо Леонид Ильич. — Рано. Не пришло ещё время. Слишком много мы на себя взяли на последнем пленуме. Не уследим. Может в следующей пятилетке? Или это кто тебя попросил?

— Попросил, Леонид Ильич. Он сказал, что не видит себя здесь и хочет уйти в будущее на пятнадцать лет.

Брежнев нахмурился.

— В восемьдесят восьмой? Зачем ему кооперативы, если он даже не человек?

В голосе генерального секретаря послышалось раздражение.

— Мы вообще-то не знаем, куда он нас ведёт! Может всё, то, что он нам внушил про будущее, — выдумка. А мы тут социализм на капитализм меняем.

— Хм! Социализм на капитализм мы начали менять в шестьдесят пятом, Леонид Ильич, — спокойно произнёс Ивашутин.

Когда Брежнев узнал от Ивашутина «нюансы» моего существа, он, по словам Ивашутина, расстроился и едва не впал в депрессию. Только моя матрица удержала генсека в работоспособном состоянии. Но встречаться с «новым мной» Леонид Ильич не захотел.

— Уйдёт он на пятнадцать лет, — повторил Ивашутин, — а мы могли бы воспользоваться его способностями и возможностями.

— Да что он может такого, чего не можем мы? — скривился Брежнев. — Не надо его обожествлять. А ресурсов для кооперативов просто нет физически. Ни в какой отрасли. Вот заявили о развитии нечерноземья, а удобрений то нет. И техники нет. И людей, что самое главное, нет. Ничего нет.

— Вот он и предлагает отдать ему Архангельскую область, а людьми он её заселит.

— Для чего ему Архангельская область? — брови Леонида Ильича полезли вверх. — Алмазы хочет добывать? Так про те алмазы и мы знаем. Уже забурились и нашли две трубки. Только как взять их не придумали.

— Нет, Леонид Ильич, животноводством хочет заниматься.

— Животноводством? — знаменитые брови генсека встали «домиком». — Где?

— Землю просит где-нибудь на Северной Двине.

— На Северной Двине? Хм! И сколько ему надо?

— Десять тысяч гектар. Он на тысячу коровьих голов нацелился и на такое же количество голов иных копытных: лошадиных, овечьих…

— Хм! И вы, Пётр Иванович, считаете, что ему можно доверять?

— Не можно, а нужно, Леонид Ильич. Он серьёзно озабочен тем, что СССР деградирует.

— Ничего не деградирует! — возмутился Брежнев. — Это у некоторых мозги деградировали. Мы с товарищами считаем, что так называемая «Горбачёвско-Яковлевская Перестройка» — обычная диверсия. Внутренняя диверсия. Внутрипартийный заговор. Который мы с вашей помощью, Пётр Иванович, потихоньку искореняем. И искореним.

— Но ведь он тем самым выполняет решение пленума по развитию Нечерноземья. И ничем не навредит деятельности руководства Архангельской области.

— А людей откуда он возьмёт? Там с рабочими руками напряжёнка. А тысяча голов, это много. И построить сначала нужно… Коровники… Посёлок…

— Сказал, что справится самостоятельно.

— Своими этими, как их? Э-э-э… Роботами? Тьфу! Мерзость какая! Я потому и встречаться с ним не хочу. Как представлю…

— Да-а-а… Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что Ворошилов тоже робот, — подумал Ивашутин, но сказал другое. — Ничего необычного в нём нет. Точно какое же, как у вас, или у меня тело. Ничем не отличается.

Брежнев некоторое время молча посмотрел на начальника ГРУ, а потом махнул рукой.

— Ладно! Назовём это «экспериментом». МЫ же не в собственность отдаём землю, а в аренду. Ему же, наверное, ещё и деньги нужны? Кредиты?

— Ему нужно разрешение на прямой экспорт древесины и пушнины.

— Ну, вот! Я так и знал! И к чему это приведёт? Зачем ему валюта?

— Он на эту валюту закупит оборудование, — всё ещё спокойно проговорил Ивашутин. — Он же кроме мясного и молочное животноводство планирует развивать. И для него закупить технологическое оборудование.

Брежнев резко обернулся к Ивашутину.

— Вот скажите, Пётр Иванович, зачем оно ему надо? Ему же ничего не надо? Он даже может не есть, и не пить…

— Нет, не есть и не пить он не может, Леонид Ильич. Организм у него — абсолютно человеческий, со всеми подобающими человеку функциями и обменом веществ. Я же докладывал вам результаты обследования. Это натуральное человеческое тело.

Генеральный секретарь посмотрел на Ивашутина и вздохнул.

— Пригласи его на завтра ко мне на дачу. Поговорю с ним.

— Слушаюсь, Леонид Ильич.

Брежнев некоторое время смотрел на меня молча. Он уже не пользовался очками с диоптриями, но с простыми стёклами очки иногда надевал. Когда, читал или писал прилюдно. Чтобы не вызывать дополнительных вопросов. И так идеальное здоровье генерального секретаря выводило из психического равновесия не только врачей, но и всех тех «коллег» которые рассчитывали на его скорый уход с политического Олимпа.

Вот и сейчас Леонид Ильич сидел на веранде в кресле и читал газеты, стопка которых лежала на «журнальном» столике. Вдаль он, обычно, смотрел без очков, так как раньше страдал дальнозоркостью, а сейчас забылся и очки не снял.

— Проходите, садитесь, — сказал Брежнев, не вставая и не здороваясь со мной за руку, как всегда делал, когда я был Пашкой.

— Здравствуйте, Леонид Ильич, — поздоровался я, прошёл к креслу, стоящему напротив.

— Здравствуйте, э-э-э, Юрий Валерьевич вы сейчас?

— По документам, да, — подтвердил я.

— А вообще? — спросил Брежнев и позволил себе улыбнуться. — Кто вы вообще?

— Кем я был раньше? Я ведь рассказывал Петру Ивановичу всю мою историю. Он не докладывал?

— Докладывал, но всё это показалось мне не правдоподобным. Пришельцы, машина времени… Тысяча перерождений в разные тела…

— В разные тела, но в одного человека, Леонид Ильич, — поправил я. — По сути я Михаил Шелест, но уже с небольшими «довесками» из Фёдора Колычева и Павла Семёнова.

— Вот про Фёдора Колычева, уж извините, но вообще не верю. Какой шестнадцатый век? Какой царь Василий Третий? Этого просто не может быть.

Я вздохнул и мы с Леонидом Ильичом перенеслись в Васильсурск.

[1] Шпилер — игрок в карты