Целитель. Back in USSR – 2

Глава 9

Август только начался, и у меня ещё было время для подачи заявления о приёме в эту школу. Это если я надумаю завязать и с «профессиональным» хоккеем, и с профессиональным цирком, и с Москвой как таковой. А гэрэушники меня и здесь найдут. Но решение я ещё не принял, хотя и был близок к тому, чтобы отказаться от развития себя в Москве и тем более к переезду туда родителей. Они у меня простые, хе-хе, труженики «тыла». А если я стану звездой спорта или цирка, им придётся напрягаться, чтобы, хм, соответствовать. Отцу, токарю высшего разряда, это точно бы не понравилось, а мама и в качестве учителя неплохо себя чувствовала. Она, кстати, перевелась таки в эту школу и будет вести английский язык у старшеклассников. А кто ей поможет с ними справляться, если не я? Во-о-о-т!

Разговор с родителями состоялся и был сложным. В первый же день, или, вернее, вечер, мы чуть было не поссорились с отцом. Тот настаивал на моём возвращении во Владивосток и обосновывал своё требование логично: надо помогать матери. И он явно был настроен на продолжительные убеждения меня, но я к его удивлению, сказал, что и сам уже думаю, как решить эту проблему.

Отец запутался в моём словоблудии и задумался. Потом переспросил, что я имею ввиду.

— Тут есть два варианта, — сказал я. — Либо вы туда, либо я сюда. И то и то меня устраивает. Москва — есть Москва. С её возможностями и моими знакомствами маму можно устроить в хорошую школу, а тебя на какое-нибудь экспериментальное производство.

— Знакомствами? — нахмурился отец. — Ты имеешь ввиду руководство страны?

Я кивнул.

— Ага, вспомнят они про тебя, — скептически ухмыльнувшись, проговорил отец.

— А вот увидишь, как они будут уговаривать вас переубедить меня вернуться в Москву. И не только руководители страны: Брежнев, там, или Суслов с Ворошиловым… Там уже много тех, кто попробовали, что такое моё исцеление, но сколько ещё осталось⁈

Отец при словах «моё исцеление» уже не хмурился. Я рассказал им про своё целительство и про то, что я за это беру деньги. И, на удивление, мать возмутилась, а отец наоборот. Он сказал, что любой труд должен вознаграждаться материально. Это принцип социализма. Они немного поспорили, но мать вскоре дала себя переубедить. Тем более, что я привёз с собой и передал им пять с лишним тысяч рублей. Радиоаппаратура пришла ещё в начале лета.

С собой у меня был и летел в «ручной клади» только переносной магнитофон «Нэшнл». Такой же, как был у Шпака в фильме «Иван Васильевич меняет профессию». Очень удобная бобинная «машинка», да ещё и с реверсом проигрывания. То есть, катушку переворачивать не надо. Доиграла, щёлкнула, и играет другая сторона. Очень удобный магнитофон. Ну и что, что не стерео. Сейчас стерео только-только появилось. Народ радовался любому переносному звуку. Радио носили с собой на пляж, а тут магнитофон!

Его я и взял на следующий выход к морю. Море резко успокоилось за ночь, и мы решили пойти на «Водопад». Славка решил, а мы согласились. Тем более, что волны ещё были, но на том пляже они разбивались о лежащую на дне вертикальную скалу и двигались по ней к берегу в сильно уменьшенном, хе-хе, формате. Там можно попрыгать на волнах и покататься на них без особого для себя вреда. Полоса прибоя начиналась, если что метрах в ста от берега. Такая там лежала скала.

И там, на пляже имелся песочек. И пятилетнему Вадьке Федосееву было, где поиграться. Да и мелко было у берега. Андрей — следующий за Танькой Федосеевский отпрыск и младший Славкин брат был постарше следующего в меньшую сторону по возрасту Вадьки на целых четыре года и уже купался самостоятельно, практически без надзора взрослых. После Вадьки шёл Ромка, потом Марик. На этом фамилия Федосеевых заканчивалась.

Ребята, собрав ещё по пути к пляжу дрова, развели костёр, на котором мы на палочках жарили хлеб, который взял из дома каждый. А я купил целую булку в «хлебном» магазине, что находился в нашем же доме, с обратной стороны. Рядом, в нём же, находилась почта и сберкасса. Воду для питья несли в бидончике и распоряжались ею рачительно. Весь день проведя на море на одной воде и хлебе, мы возвращались домой голодные, но весёлые и довольные проведённым временем.

Про мои феноменальные способности никто больше не вспоминал до того момента, как Славка не порезал об ракушку ногу. Не сильно порезал, но пятка кровоточила и Славка морщился от попадания в рану солёной воды.

— Пашка! — крикнула мне, находящемуся метрах в пятидесяти от них, Танька. — Славка ногу порезал!

Мне так было хорошо, что я даже вылазить не захотел. Да и залез я только что. Вместе со Славкой заходили в воду.

— Сейчас пройдёт! — крикнул я и лёг под накатившуюся волну.

После этого я почти забыл про Славку, а ни Танька, ни кто другой больше меня не звали. Пацаны устали и пошли на берег. Ну и я вместе с ними. Одному бултыхаться не интересно.

Славка встретил меня прищуренным взглядом. Танька, наоборот, глазами распахнутыми, как окна в жаркий день.

— Что? — спросил я настороженно.

— Кровь перестала идти, — сказал Славка.

— И что? — спросил я.

— И порез исчез, — сказал Славка.

— И что? — не понимая, что от меня хотят, повторил вопрос я.

— Как ты это делаешь? — спросил Славка, а Танька продолжала молча таращиться на меня.

— Фиг знает, — сказал я и дёрнул левым плечом. — Подумаю и всё.

— А откуда ты знаешь, какая нога? — спросила Татьяна. Она разговаривала несколько «в нос».

— А какая разница? — спросил я.

— Хм! Какая разница… Да, ты точно — колдун.

— Я, Слава, не колдун, а — целитель. В Москве я Никулина от воспаления лёгких вылечил. И так… По мелочи… Очень многих.

— Никулина⁈ — удивился Славка. — Врёшь!

Я покрутил головой.

— Я всё лето с ними в Ялте провёл. От похмелья и растяжений лечил. У меня дома цирковых фотографий куча, где я с ними на репетициях и просто на прогулке. Мы там с Андрюхой Шульдиным вместе были. Это сын второго клоуна, что с Никулиным выступает.

— Клё-ё-во! — протянула Татьяна. — В Москве был, в Ялте, с Никулиным знаком.

— Ну и фигли? Я ещё много, с кем знаком. С вами, например.

— А! — Татьяна махнула рукой. — То мы, а то — Никулин.

— Простой человек, — сказал я. — К нам приедет, познакомлю, и ты всё поймёшь.

— К нам⁈ — удивилась Татьяна.

— У нас же скоро будет свой цирк, — сказал я. — Значит приедет. Проездом в Японию.

— А я ещё в цирке ни разу не была, — надулась Татьяна.

— Зоопарк приезжал, помнишь? — сказал Славка. — Мы ходили.

— Бе-е-е… — проговорила, скривила губы и физиономию Татьяна. — Тигры и слоны в клетке. Ужас-ужас… Мне их так жалко было.

— Да-а-а… Душераздирающее зрелище, — сказал Славка голосом ослика Иа. — Ха-ха-ха…

Про его порез, излеченный мной, все забыли.

Лучше всего отдыхалось на рифах, что располагались буквально напротив нашего дома, где стояли лодочные гаражи. Там тоже под водой лежала скала, но не плоская, как на «Водопаде», а с вертикальными расщелинами. Скала поросла мелкими ракушками, мелкими кораллами, водорослями и изобиловала ёжиками и сорной рыбой, типа окуня-ленка.

Тут у нас был и стол, и дом, как говорится. Мы располагались на деревянных слипах, по которым из гаражей спускали лодки, кололи острогой рабу и тут же пекли её на костре. Там же жарили и морских ежей, чья икра, в жареном виде, была вполне себе ничего. Ели её и сырой, и с солью она была тоже вполне себе ничего, но жаренной она мне нравилась больше. Ну и мидии… Запечённые в костре ракушки были восхитительны.

Я привнёс в наши дикие «пиршества» культуру. В прошлой жизни я любил плов из мидий, поэтому съездил в спортивные товары, что на Ленинской рядом с набережной, и купил круглый туристический котелок. И в нём приготовил свой плов. А что? Мы на море проводили время с утра до вечера. Родители были на работе, что дома делать. Моя-то мама была дома, но и ей хлопот с сестрой хватало. А тут я нарисовался. Накорми меня, напои…

Я утром просыпался и убирал квартиру: пылесосил и мыл полы. Это всё было быстро. Наша «Ракета» сосала, как «зверь», а шваброй поработать было даже полезно. Потом мы уходили на рифы. Там тоже можно было бултыхаться даже в волны. И там имелись между рифов такие «заводи», где можно было и поплавать, не опасаясь волн. Правда идти по рифам было колко, но оно того стоило.

Плов мы готовили ежедневно, на угольках пекли рыбу, ёжиков. Находили мы и трепанга, но здесь только варили его. Без мяса и других ингредиентов он был никаким. Можно было есть его и сырым, но это только для пользы здоровья, а не ради вкусового удовлетворения. Тем более, что я не верил, что м нём не живут какие-нибудь паразиты. Не бывает такого. Амёбы, какие-нибудь, уж точно имеются…

Короче, нам было весело и сытно.

Когда море стихало, мы выходили на лодке подальше от берега и ловили камбалу,предварительно надрав на рифах трубчатых морских червей. Ну, а камбала это вообще вещь! Мы её жарили на большой чугунной сковороде, которую прятали в камнях под слипом.

Всего в нашем доме «взрослых» было восемь пацанов и три девочки, но с нами гуляла и играла только Татьяна. Она больше походила на мальчишку, или даже на маленькую разбойницу из «Снежной королевы». Славкино воспитание, хе-хе…

В середине августа у нас во дворе появился ещё один Мишкин одногодка. Его звали Женька Дряхлов, или как его, почему-то, сразу прозвали «Джон». Он появился в нашем дворе с огромной деревянной грузовой машиной. Огромной, это значит — огромной. В её кузове можно было сидеть, забравшись с ногами. И у неё крутился руль и поворачивались колёса! Он сразу поразил нас ею. Он, хотя был дрыщ-дрыщём, вёл себя, словно Клод Ван Дам. Павда тут же получил от Валерки Гребенникова, который не терпел такого к себе высокомерия, но не разнылся и старшего брата во двор не позвал.

А раз не позвал, значит был принят Славкой в дворовую «команду». Он продолжал верховодить, а я его главенства, хоть и был его одногодка, не оспаривал. У него была харизма и малыши ходили за ним хвостиком. Я к лидерству и наличии свиты не стремился, а потому продолжал больше общаться с Тихановым, Витрюком и другими ребятами из двух других домов, стоящих выше. С ними я играл в футбол.

Интересно, что в этих домах жии ребята постарше наших. Они и построены были пораньше, а родители, видимо, по возрасту, когда им давали квартиру, были такие же как взрослые в нашем доме сейчас. Вот и возрастная была лесенка соответствующая. В одиннадцатом на один-два года старше Мишки, Валерки и Вовки, а в девятом на три-четыре.

В футбол мы играли по вечерам, когда жара спадала. Старшие ребята играли возле школы в волейбол и картошку. У нас никто в волейбол не играл никто, кроме меня. Поэтому меня включили и в более старший, так сказать, круг.

Вовка Олейников учился в Политехе на втором курсе и занимался самбо в Буревестнике у Сарванова. Лёшка Зорин учился в Дальрыбвтузе на третьем курсе и увлекался волейболом. Ещё с ними в волейбол через сетку на нашей площадке играли несколько взрослых девушек из девятого дома и ребята из других домов нашего микрорайона. Спортивная площадка была одна единственная, потому и сходились на ней в нешуточных спортивных баталиях.

Все друг-друга знал многие годы, так как жили тут уже давно. Это мы только-только переехали и, по сути, вливались, в существующий тут годами коллектив. Например, через нас вдруг прокатилась целая баталия, снаряжённая щитами, мечами, копьями и другим оружием. Отряды прошли мимо нашего дома и нас, сидящих с открытыми ртами на песчаных кучах, на бывшей свалке. Её как-то быстро разровняли и собирались засыпать песком и сделать футбольный стадион.

Мы проводили отряды и рванули искать дерево, чтобы выстругать себе оружие, а я, позвав Славку, метнулся в овощной, где видел фанерные бочки, состоящие из трёх изогнутых секций. Да и донце у них было точно похоже на круглый щит. Но у нас со Славкой щиты были изогнутые. Мы их покрыли жёлтой эмалевой краской, которую я нашёл на нашем балконе и на следующий день мы уже были во все оружии. Мечи мы вырезали из досок. Чего-чего, а этого добра на улице валялось всякого разного, горы. На той же бывшей свалке, ага…

На следующий день отряды поднимались на «нашу» сопку и мы пристроились к сводному отряду верхней Сахалинской, состоящему наверное из ста ребят нашего со Славкой и старше возраста. Младше никого в отряды не брали, потому, что рубились «по-взрослому». У некоторых бойцов мечи и щиты были «окованы» жестью, чтобы не раскололись.

Сеча состоялась именно в тот день, когда мы со Славкой примкнули. Другие наши пацаны просто раскрыв рбы и округлив глаза смотрели на бой, который проходил на старых орудийных капонирах, расположенных на самой верхотуре сопки и представлявшие собой земляные подковообразные валы. Мы расположились в них как в крепостях. И периодически делали «наскоки» на соседей. Было жутко интересно. По головам и телу не били, били по мечам и щитам, но обезоруженный, считался убитым и отходил к зрителям, которые и судили схватку.

Шум стоял грандиозный. Мы со Славкой рубились плечо к плечу, и ему часто попадало то по руке то по ноге, но щиты у нас были классные. Они закрывали почти всё тело, охватывая его полукругом, а я ему, периодически, снимал боль и залечивал ушибы. Поэтому мы с ним продержались до тех пор, пока вокруг нас уже не осталось «наших» и мы не остались стоять спина к спине.

Сколько я переломал мечей, копий и щитов, я уже и не считал. Славка понял, что я лучше владею техникой мечевого боя и подстраивался под мои перемещения. А я, увидев, что кто-то на него наседает, перемещался на его место и выбивал из рук его противника меч. Мы проиграли, но побеждёнными не стали. И это дало некоторое утешение нашему отряду. Потому, что с нами просто забоялись дальше сражаться.

Нас со Славкой несли на щитах до самого спуска. Дальше я категорически отказался полагаться на чью-то ловкость и силу, опасаясь, что ведь уронят. Однако немного триумфа мы со Славкой получили.

На следующий день приехали отряды Школьной и Борисенко, и мы воевали уже в составе сводного отряда бухты Тихой. Ну и победили, конечно. Нас со Славкой уже не оставляли «на потом», а выдвинули вперёд. И мы доказали всем, что на нас не зря положились. Славка махался, как настоящий гладиатор. Он и был совсем немного похож на Дугласа, игравшего роль Спартака. Не лицом, хотя и здесь было небольшое сходство, а спокойствием и взглядом, с абсолютной уверенностью в победе. И жилистостью своей.

На Славке, как и на мне, не было жира. В семье с таким количеством детей не зажируешь, да-а-а… Видел я, как они уплетали наш «морской» плов. Мы, кстати и скоблянку из трепанга как-то сделали, когда я свининки немного раздобыл. Мы туда ещё и крабика небольшого, который вместился в котёл, бросили и сварили. Всё слопали. А котёл был не маленький, ха-ха…

Лето заканчивалось. Оставалась неделя до учебного года, когда с Женькой Дряхловым случилось такое событие, от которого я вздрогнул. Женька утонул. Мы купались на «Водопаде», а там со второй половины дня начинался отлив и вдруг случилось сильное отбойное течение.

Вообще-то мы обычно не уходили со скалы и даже старались не подходить к её краю, а Женька этого не знал, и когда Мишку утащило в море и он позвал Славку, Женька тоже кинулся его спасать, вот его и утащило в море, где крутились «барашки». Мишка, когда Женьку закрутило в гребне волны и он захлебнулся, успел схватить Женьку за большой палец правой ноги и не отдать его морю, а вытащил на скалу, сам едва не захлебнувшись. В этом ему помог Славка. Мы со Славкой вытащили Женьку на берег, попытались откачать, но я почувствовал, как его душа улетает, я понял, что Женька сейчас умрет. Тогда я вселил в него свою матрицу и Женька ожил.

— О, млять! — подумал я. — Это же уже было с Женькой! Только без меня. Интере-е-е-сный расклад….

— Женька! Женька! Очнись! Ну, пожалуйста, Джон! — бормотал Мишка и лупцевал Женьку по щекам.

— Сейчас как въ*бу! — проговорил Джон.

Он оказался тем ещё матерщинником. Даже Славка не матерился так, как Джон Дряхлов. Он вырос где-то на Военном шоссе в бараках. Там, где жили путейцы и железнодорожники депо Первая Речка. Вот и набрался от них идиоматических оборотов.

Женька вдруг конвульсивно изогнул тело. Его «вывернуло» и из него фонтаном вылетела вода. А ведь мы много из него её вылили. Мишка ловко увернулся, а Женька вдруг рассмеялся, но, ему явно хотелось блевать и он постарался перевернуться на бок. Он заскрёб руками по песку, задёргался, сгибаясь в животе. Я дёрнул его за плечи, и он завалился на бок, изливая из себя остатки Тихого океана, едва не принявшего его в свои глубины навсегда.

— Это уже со мной когда-то было, — подумал я.

— Фу, бля… — наконец проговорил Джон и облегчённо уткнулся лицом в песок. — Это просто пи*дец.

Лёжа на левом боку, он выплёвывал из себя последнюю воду, песчинки, попавшие в рот. Мишка продолжал всхлипывать.

— Что случилось? — спросил Женька.

— Утонул ты, млять! — сказал Славка. — Из-под воды вытащили! Вон, Мишка и вытащил. Спасатель ты хренов!

— Я тонул и позвал на помощь, — сказал, всхлипывая, Мишка. — Ну, не тонул… А… Уносило меня в море, а сил не было назад грести, вот и позвал на помощь. Думал пи*дец мне. Унесёт в море. Славка поплыл… Подгрёб и говорит: греби сам, меня тоже уносит. Вот и погребли. А тут ты… Тоже, оказывается, поплыл за мной… Вот тебя и закрутило в волне.

— Тоже мне, — спасатель, — сказал и сплюнул себе под ноги Славка.

Мишка успокаивающе дёрнул парня за руку.

— Ху*и дёргаешь! — окрысился Славка и замахнулся на Мишку рукой. Мишка отскочил. Славка снова сплюнул. Он был ещё «на взводе» и его лучше было не трогать. Я молча смотрел на происходившее, словно зритель из зрительного зала на игру актёров.

— Тебя волной накрыло. И меня. Я пока барахтался, тебя нащупал. Ногу твою. Вот и вытянул из водоворота. Чуть палец тебе на ноге не открутил. Не болит?

Женька поднял ногу и посмотрел на распухший большой палец.

— Хрена себе, ты меня спас! Ты же мне палец вывихнул! Как я сейчас домой пойду?

— А как бы ты с нормальным пальцем шёл? — рассмеялся Валерка Грек.

Как всегда голос его звучал нагло и с издёвкой.

— Синий утопленный Джон шёл по пляжу вон.

— Не воняй, Грек, — оборвал его Славка. — Сам-то зассал плыть⁈

— А оно мне надо⁈ — фыркнул тот. — Кто хочет, тот пусть и тонет.

— Зассал, так и не воняй, пока не получил. Джон, хоть и слабак, а не зассал, а ты… Пошёл на *уй!

— Да чо ты, Славян! Деловой?

Валерка явно напрашивался на пи*дюлину. У него было такое. Славка вдруг резко дёрнулся в сторону Грека, выбросив кулак, и раздался хруст стукнувшихся друг о дружку челюстей.

— Бля-я-я! Муда-ак! — взвыл Валерка и кинулся с кулаками на Славку.

Тот не сдвигаясь с места, выбросил ещё пару ударов, попав точно в голову набегавшего, и Грек, заскулив, отскочил в сторону.

— Пошёл на *уй, — спокойно сказал Славка. — Увижу во дворе — отпизжу!

Валерка, что-то скуля под нос, собрал свою одежду, надел кеды и пошкандыбал в сторону дома.

Женька шевельнулся, пытаясь подняться. Его худосочное тело пошатывалось.

— Сможешь сам идти? — спросил Славка.

— Нормально, — скривился Джон и ничего не понимающим взором окинул пространство вокруг.

И я его понимал. В голове у него сейчас уживались моя и его матрицы. Причём так уживались, что не только не «знали», но даже и не «догадывались» обо мне. К тому же, я «выдернул» ту свою матрицу, которая немного отличалась от «главных Мишкиных». В той жизни я, пытаясь соскочить с колеса «Сансары», тоже не жил его жизнью. И даже не жил здесь на улице Космонавтов. Зачем я так сделал? Наверное, потому, что Женька — это всё-таки не я и для него отдавать свою матрицу у меня дрогнула рука. Как бы он жил дальше с Мишкиной матрицей рядом с Мишкой? А позволить ему умереть и делать его простым ботом, мне не хотелось. Хватит мне ботов из умерших мальчиков.