Целитель. Back in USSR – 2

Глава 25

— Эт-то, что такое? — проговорил Леонид Ильич, чуть заикаясь от неожиданного изменения остановки и вставая.

Мы с ним оказались в моей «башне». Прямо вместе с креслами и журнальным столиком. Комната, где мы с генсеком «проявились», была большой, но пустой. Если не считать тех кресел и столика, которые мы «принесли» с собой.

Башня имела изрядную высоту, шестиугольное сечение и была собрана из десятиметровых сосновых брёвен. Соответственно, наибольший (описанной окружности) радиус комнаты составлял те же десять метров. Большая комната, да. Но и предназначалась башня для одновременного входа-выхода большой группы людей или вноса-выноса больших объёмов товара или иных предметов.

Башня имела высоту пятнадцать метров и четыре этажа. Нижние три с высокими потолками, верхний — трёхметровый. Башня стояла в центре крепости и имела возможность круговой обороны. В ней для этого на всех этажах имелись многоуровневые горизонтальные бойницы для стрельбы из «лёгких» орудий типа гранатомётов, обычного для двадцатого века огнестрельного оружия, пищалей и луков. В башне имелись и два подземных этажа, собранные из лиственницы, приспособленные под кладовые и колодец.

— Где это мы? — спросил генсек, подходя к открытым по причине летнего периода и сухой погоды, горизонтальным, поднятым вверх и вовнутрь застеклёнными рамами.

Двухметровые в обхвате брёвна позволяли врезать в себя почти метровые по высоте оконные проёмы, служившие отличными бойницами, через которые можно было видеть не только впереди, но и под самой башней.

— Шестнадцатый век, — сказал я. — Город Васильсурск.

— Это тот, что на Волге? — спросил Леонид Ильич.

— Тот-тот, — подтвердил я. — Выйти в народ не предлагаю. Не выходят из башни персонажи, выглядящие, как мы с вами. Возьмите с полки бинокль и осмотритесь.

В метровых стенах были прорезаны не только окна, но и полки-углубления для патронов, гранат. Вдоль стен в оружейных шкафах стояли автоматы и другое оружие, в том числе и «разнокалиберные» луки.

На удивление, Брежнев быстро пришёл в себя. Видимо, всё-таки, он больше верил сказанному мной, чем не верил.

— Серьёзно тут у вас, — сказал Леонид Ильич, обозревая в бинокль, переходя от окна к окну, окрестности. — Ты смотри ка, в рубахах и босые. И девки… А вёдра жестяные оцинкованные?

— Ага, — подтвердил я.

— Ишь ты, как на солнце сияют.

— Очень ценная тут вещь, — сказал я и улыбнулся. — И баки оцинкованные с ваннами. На вес золота.

— Не боитесь, что наши археологи удивятся? — тоже усмехнулся Брежнев.

— Ха-ха! За четыреста лет от железа, даже оцинкованного, ничего не останется, — сказал, хохотнув я.

— Откуда оружие? — неожиданно спросил генсек.

— В других мирах закуплено. Когда ещё можно было туда ходить. Готовился я к переходу сюда. Вот и запасся. Патронов мало осталось. Хотелось бы пополнить.

— С кем вы тут воевать собрались? — с удивлением в голосе спросил обора.

— Мы только обороняемся. От набегов казанского ханства.

— Какой тут год? — спросил Леонид Ильич.

— Тысяча пятьсот тридцатый. Год рождения будущего царя Ивана Васильевича.

— Кхм! — кашлянул Брежнев. — До окончательного взятия Казани ещё долго. Вы же не собираетесь и здесь менять историю?

— Зачем мне это? — пожал плечами я.

— А зачем вы тогда здесь? Да ещё и во всеоружии?

— Сначала интересно было просто «глянуть одним глазком». Потом решил подлечить народ. В первый год умирало пятьдесят процентов родившихся. А эпидемии выкашивали до восьмидесяти процентов населения.

— Подлечили? — искренне заинтересованно спросил генсек.

— Подлечил. Выучил лекарей.

— Хм! И сколько вы тут?

— С седьмого года, — сказал я.

— Двадцать три года⁈ — воскликнул Брежнев. — А как же Пашка?

— В Пашку позже перешёл. Сначала тут немного подправил.

— Дела-а-а…

Брежнев снова развернулся к окну и обвёл взором, усиленным биноклем, территорию городка потом подошёл к своему креслу, сел в него и сказал:

— Поехали обратно.

Мы «поехали»…

Потом мы пили на веранде чай с какими-то разными по форме, но одинакового содержания, плюшками.

Леонид Ильич сначала молчал, видимо о чём-то напряжённо думая и то и дело, морщась. Потом он, что-то решив, вдруг сказал:

— Пулемётов Максима у нас на складах много и патронов к ним валом. И «мосинок»… Для обороны — самое оно.

— Максим — хорошая машина, — кивнув головой, сказал я. — Примем сколько дадите. И «мосинки» тоже. С ними хорошо на охоту ходить на оленя. С оптикой бы…

— Есть и с оптикой.

Брежнев хитро улыбнулся.

— А с лука оленя, слабо?

Я улыбнулся.

— Почему слабо. Брал оленя и с лука. С семидесяти метров с подхода.

— Не может быть⁈ — удивился генсек. — С семидесяти метров⁈

Я улыбнулся.

— Ну, вы же знаете, как я стреляю?

— А-а-а… Ну, да, ну, да… Тогда понятно. Вы подготовьте запрос с перечнем необходимого. В том числе и для вашего животноводческого комплекса. Всё, что надо дадим. Кроме людей. С людьми напряжёнка.

— Люди у меня есть.

— Оттуда? — кивнул генсек головой направо.

— Оттуда, — покивал я, соглашаясь.

— А как они здесь приживутся? — удивился Брежнев.

— Поэтому мне нужен удалённый район на какой-нибудь реке, впадающей в Двину.

— А убегут?

— От чего бежать? — хмыкнул я. — Люди у нас работают не по двадцать четыре часа, а по восемь-десять, хорошо питаются, не болеют, содержат большие семьи. Детишки под присмотром стариков и старух. Коммуна у нас.

— А правит ими кто?

— Я, — сказал я. — И два брата Фёдора Колычева. Вот их сначала пришлось перевоспитывать, чтобы не жрали в три горла и не расхищали казну. Да и другие были… Охотнички до добра колхозного.

— И как вы с ними? — улыбнулся генсек.

— У нас, как говорил Владимир Ильич Ленин, контроль и учёт. Видео контроль и компьютерный учёт.

— У нас такое возможно сделать?

— Зачем?

— Чтобы пресечь воровство.

— Пресечь, это значит — привлечь к ответственности? Посадить?

— Кхм! Конечно. Вор должен сидеть в тюрьме.

— Тогда, точно, одна половина жителей СССР будет сидеть, а другая половина охранять. А потом сядет ещё и половина тех, что охраняет. Воруют, Леонид Ильич, практически, все. Человек так устроен.

— Так, что же делать? Не бороться с расхищением социалистической собственности? Не наказывать?

— Бороться! Наказывать! Но начните, Леонид Ильич, с себя. Перестаньте злоупотреблять служебным положением.

— А где я злоупотребляю? — удивился Брежнев.

— А охоты? Вы за патроны платите? Охотничью лицензию покупаете?

Генсек похлопал «глазами». Я хмыкнул.

— А вы как думали? Посчитайте во сколько обходится каждый выезд. По с пьянкой-гулянкой… Да и, вообще, все ваши посиделки. Вы посчитайте-посчитайте! Вздрогнете, когда придётся из своего кармана платить. А зарплаты в конвертах. Это что за чудеса в решете?

Я смотрел на удивлённого Брежнева и улыбался.

— И об этом думает каждый, уважающий себя гражданин нашей страны. О том, что на верху жируют. И поэтому все по чуть-чуть воруют. А кто-то и не по чуть-чуть. Не хотите с себя, с других начните. С начальников. С руководителей. Несколько показательных посадок с обысками, проведёнными под камерами телевизионщиков сильно повлияют на общество. Посадок народ ждёт. Все спрашивают, когда будут посадки? Думаете никто не видит, как директора и генералы строят себе дачи? Солдаты, отслужив, приезжают домой и рассказывают и родителям, и друзьям.

Я посмотрел на Брежнева и хмыкнув добавил:

— Как-то так. И виноваты, что СССР развалился, лично вы, Леонид Ильич, а не какие не Горбачёв с Ельциным. Просрали вы Советский Союз! Прогуляли и проохотились. Я вам здоровье дал, чтобы вы в поте лица гребли в сторону социализма, а вы продолжаете пьянки-гулянки устраивать и по кабанчикам постреливать. Николай второй по воронам стрелял, а вы по кабанчикам…

Брежнев, раскрасневшись как рак, поднялся с кресла и вышел с веранды. А я телепортировался к себе в квартиру. Я был собой доволен.

Ивашутин позвонил вечером того же дня.

— Юрий Валерьевич, — обратился он ко мне. — Леонид Ильич сообщил, что согласен с вашими предложениями, но просил изложить их в виде записки и проекта договора аренды земли.

— У меня есть и готовый инженерно-технологический проект, и пояснительная записка к нему, и договор аренды, — сказал я. — Ну, и ещё кое какие соображения.

— Я пришлю курьера, — бросил он сухо и коротко.

Видимо, выслушал от Леонида Ильича всё, что тот думает обо мне. Да и похрену мороз!

— Присылайте, — сказал я.

Я мог бы передать документы прямо сейчас. Из рук в руки. Но зачем демонстрировать все возможности? Они и так меня боятся. А после такого «прямого общения» на расстоянии нескольких километров, и вздрагивать начнут по пустякам. Ну и не хочется, чтобы они поняли, что я могу узнать через них государственные секреты. Они мне совсем были не нужны, но зачем травмировать профессионально деформированную психику разведчика?

Занимался я в своих нескольких жизнях животноводством, как молочным, так и мясным. С молочным проще у нас, с мясных сложнее. Слишком уж погоды неблагоприятные. Даже, сука, в Канаде теплее, чем на Северной Двине или в Приморском крае. Даже не теплее, а климат мягче. Больше солнечных дней и нет такого гнуса.

Гнус в Канаде распространён в северных районах, например в Онтарио. А это пятьдесят первая параллель. Приморье — сорок третья, — там вообще с гнусом в тайге — гаси свет'. А там, где я хотел взять землю — шестьдесят вторая параллель.

Если люди ещё могут защититься от гнуса с помощью одежды и химикатов, то для животных нашествие гнуса превращается в апокалипсис. А слепни заедают животных прямо насмерть. Они же ещё откладывают личинки: в ушах, глазах, ноздрях животных.

В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году в постановлении Совета Министров СССР «О мероприятиях по защите населения и сельскохозяйственных животных от гнуса и других опасных насекомых» говорилось, что в период массового лёта гнуса в районах Сибири удои молока у коров уменьшаются на 33%. Производительность труда лесорубов и сельхозрабочих снижается в летние месяцы из-за гнуса наполовину.

Я с такой проблемой сталкивался в Приморском крае, где комаров, мошкары, мокреца, оводов и слепней было неисчислимое количество. И если в шестидесятых и семидесятых годах леса и водоёмы опыляли «ДДТ», то во-первых, этот препарат потом запретили, а во-вторых, после перестройки вообще перестали что-то обрабатывать. И в Сибири в девяностых и двухтысячных годах возникла серьёзная проблема с животноводством.

И сейчас я понимал, что без помощи правительства с этой, казалось бы, «мелкой» проблемой мне в одиночку не справиться. Поэтому в договор я «забил» такой пункт, как «обработка инсектицидами», и именно «ДДТ». Я — грамотный.

Как только мне сказали «да», я сразу переместил на новые земли часть своих специалистов.

Вот, что мне всегда нравилось, так это строить какое-нибудь производство. Мне нравилось проектировать и потом этот проект внедрять. От того, что набор железок собирался в какую-то схему, и эта схема потом начинала производить «продукт», я получал физическое удовлетворение. Даже если я воспроизводил один и тот же проект не на чертежах, а в реалиях, всё равно никогда этот проект не получался похожим один на другой. Всегда имелась куча задач, которые нужно было решать, что для меня было срони кроссворду.

Поэтому я задержался в этом мире до следующего лета, когда нужно было вывозить баржами по реке древесину, грузить её в Архангельске на лесовоз и отправлять в Британию. Там у Ивашутина были какие-то контакты.

Участок мне отдали отличный. Он захватывал юг Архангельской области и север Вологодской, по правому берегу Северной Двины и, условно, до посёлка Савватия, возле которого размещался одноимённый секретный аэродром. На аэродроме располагался авиационный полк ПВО с дальними перехватчиками ТУ-128. Через сам посёлок проходила железная дорога Котлас-Киров.

Лес на «участке в десять тысяч гектаров» стоял молодой, поэтому на нём заработать у меня не получилось бы. Поэтому «Промышленно-строительный» банк выделил мне беспроцентный кредит, на который я лес скупил на внутреннем рынке, а продал на международном. На фунты будет закуплено оборудование, которое придёт тоже морем и по реке, а пока строились коровники, овчарники, свинарники. Животные, особенно овцы, плохо переносят перепад температуры, телята — сквозняки, свиньи — сквозняки и сырость.

И все животные плохо переносят несбалансированное питание и токсичные корма, например, проросшие овощи и зелёный картофель.

Однако первыми на свою землю я завёз коз. Аж целых пятьдесят голов. Козы, наверное, самые неприхотливые домашние животные. И они тоже дают молоко из которого получается отличный сыр.

Сначала мы огородили небольшой участок молодого сосняка и запустили туда стадо. Построили козлятник с учётом зимнего периода. Козам тоже не нравятся сквозняки и козлятник имел тамбур и раздвижные двери, смещённые от центра к одной стене. Для каждой козе и будущим козлятам построили загоны. На наше стадо имелся один козёл, который тут же, как только его запустили в стадо, стал решать проблему козьей демографии.

Козы очень неприхотливые в еде животные, которые очень любят еловые и сосновые ветки и иголки. А этого корма у нас, после обработки ствола, было предостаточно. Известно, что козье молоко не даёт плотный сгусток и для приготовления твёрдого сыра не пригодно, если не добавить хлористого кальция. Это такое неорганическое соединение, применяемое, кроме пищевой промышленности в качестве противоморозной добавки в цемент, позволяющей бетонировать зимой, ха-ха…

А в пищевой промышленности она используется для улучшения свертываемость молока при сыроделии, сохраняет твердость овощей при консервировании, используется в напитках и кондитерских изделиях.

Короче, добавляешь её чуть больше, чем в коровье, или овечье молоко, и «вуаля». Твёрдый сыр готов. Так, уже к концу семьдесят третьего года я стал полноценным кооператором, хе-хе, козопасом.

Я полностью «переехал» на Северную Двину. Зачем мне Москва, в которой и летом солнце видишь по праздникам? А на Двине, на самом юге Архангельской области, мы построили небольшой городок. Я «перевёз» почти всех своих ботов, часть грамотных работников с семьями, для которых техника уже не была в новину, и у нас набралось около ста дееспособных человек. Одним из главных моих условий, поставленных руководству страны, было: «невмешательство» никаких властей. По сути, мы организовали общину, или «скит».

Брежнев и его соратники пошли не тем путём, который рекомендовал я, то есть, легализовать кооперацию. Они легализовали «монашество» и вернули церквям монастыри. Такой указ должен был выйти в восьмидесятом году, а вышел в семьдесят третьем. Касался он не только Русской Православной церкви, но и Русской православной старообрядческой церкви. К которой мы и «пристроились», назвавшись «Древлеправославная поморская церковь».

А как без этого? Церквушку мои работнички срубили сразу, как переехали. И я знал, что так и будет. Без церкви они бы даже со мной на новом месте не задержались. Да-а-а… А я чуть было не стал священником, да вовремя опомнился, поставив на сей пост одного из ботов. И старые, и новые каноны в матрицах моих прописаны, а Фёдор Колычев их так закрепил, что, я, действительно, мог свободно служить любой обряд по любому чину.