Чехия. Инструкция по эксплуатации

НЕПОМУК

В Чехии с кондачка ничего не делается. По крайней мере, вещи серьезные. Потому что серьезные вещи никак не важны, так что мы предпочитаем отделаться от них шуткой. Но, внимание, где смех — там и чертов грех[35]. Так что черт у нас вечно под рукой. Понятное дело, это наш, чешский черт. Черт домашний — не Люцифер, а всего лишь Люциферчик. ЧЧ как Чешский Чертик, который зла себе и не желает. Точно так же, как ЧЧ, Чешский Человек — абсолютного добра не признает. Люциферчик, понятное дело, не забыл, что его сюда прислал Люцифер, но представляет его с не очень-то сильной увлеченностью. Он предпочитает разглядываться, а где бы тут осесть. То ли быть кузнецом, то ли лошадями торговать. А иногда даже женится. Иногда добровольно, иногда — принудительно. Поскольку, если сам не желает, тут же появляется какая-то Каська, которая даже дьявола вынудит — в силу лозунга: "Уж лучше с чертом знаться, чем старой девой оставаться".

Чешский Черт в вопросах договоров с дьяволом тоже партачит. И Чешскому Человеку удается их этого выкрутиться. Если бы Фауст был каким-нибудь паном Щтястным из Кутной Горы, то Мефистофеля он обвел бы вокруг пальца на раз-два. "Фаустовский человек" — это переполненная спесью немецкая конструкция самого себя — так что это никак не наша тема. В наших народных пьесах или в театрах марионеток нет и Маргариты — зато имеется комичный Кашпарек (от имени Каспар), который ужасно злорадно все комментирует. И даже в величайшей фаустиаде, какую в восьмидесятых годах прошлого века написал Вацлав Гавел[36], зло не такое уже и пугающее. Фауста тут зовут Фоусткой, Мефистофеля — Фистулой, и оба в сумме делают то же самое.

Потому едем в Непомук и возвращаемся к истории, когда черт был у нас еще крутым соперником.

Ибо когда-то наши обитатели преисподней были полны сил и веры. Один такой вот искуситель неподалеку от Непомука донимал святого Адальберта. Тот тогда возвращался — хотя и неохотно — на епископский престол в Праге, который перед тем мы сделали для него невыносимым. Он нам никак не нравился, поскольку не был из племени Вацлавов. А вдобавок повсюду нас оговаривал! Будучи из рода Славниковичей, он был не только богачом, так еще и по миру поездил. Сегодня мы бы сказали: был он человеком независимым. Обучался Адальберт за границей и этим ужасно хвастался. То он говорил по-гречески, то по-латыни… А вот по-чешски? То, чем он владел, был некий славниковицко-чешско-хорватский диалект. Мы его, правда, понимали, поскольку разницы там было не больше, чем между хорватами и сербами, но все это лишь увеличивало презрение к попу. Его же это только подкрепляло.

И кто знает, говорили бы мы сегодня по-чешски, если бы Войцех тогда у нас принялся. Ну да, Войцех, потому что именно так мы у себя Адальбертика звали, и до нынешнего времени так называем. То есть, человек, который тешит воинов — это радость для армии. Но радости он использовал мало, так как армией считал небесные войска. У Оттонов, Пястов и Арпадов[37] Адальбертик чувствовал себя лучше, чем в пржемышлидском крае Вацлавов. Так что стал он самым первым нашим европейцем. Магдебург, Аахен, Париж, Рим, Гнезно, Остржихом — ни о каким из наших Вацлавоов нет ни малейшего упоминания, чтобы они ездили тогда в подобные города. В том числе и Войцех — как перед тем Вацлав, замордованный князь — прививал чехам желание мира. Он желал ввести их в Европу вместе с поляками и венграми! Но наверняка был к ним слишком суровым. Очень многие чешские помещики и владыки зарабатывали на жизнь торговлей людьми, продавая невольников словно скотину.

Мы были, якобы, закоренелыми грешниками — как утверждают старинные хронисты. Близкородственные браки, анархия, многоженство, похоть или пьянство — все это было у нас в повестке дня. Христианские праздники мы отмечали только лишь "вроде как", а жить продолжали по старому обычаю. Мы публично обжирались, а священники вовсе и не скрывали того, что у них имеются жены… Только я не стану глубже вникать в смысл данных слов, которые наверняка обязаны подчеркивать контраст между Добром и Злом; правда, здесь следует признать, что мы тогда интересовались наслаждениями жизни, и эти наши страсти облегчали писателям их задание.

И первое христианское тысячелетие породило ключевой культурный и политические вопрос: где заканчивается европейский Запад? Император и римский папа, пара наиболее могущественных Wessi (житель Западной Германии, фэргешник — нем.) тогдашнего времени, считали, будто бы чехи, поляки и венгры вроде как могли бы принадлежать к нему. Мы и сами, вообще-то, желали этого — но при соблюдении определенных условий. Ведь та щепотка разврата или торговлишки людьми — ну кому они могут повредить? Так что пускай эти святоши так не говорят! Ведь сами занимаются тем же самым, только втихую. А кто у нас знал, что Войцех, когда первый раз от нас ушел, на "ты" с императором? И что римский папа им восхищается? Просто напросто, нам осточертели проповеди, которыми он нас все время угощал. Сам он, похоже, был ужасно упрямым, ведь наверняка же можно было найти какой-то способ этот скандал как-то затушевать. Разве не советовал ему римский папа: "Сын мой, раз тебя не слушают, позволь им умереть в глупости, а оставайся здесь, с нами, ибо мы ведем достойную спасения жизнь!". Так нет же. Ему приспичило еще раз отправиться в Чехию.

Ехал он к нам через Шумаву, неподалеку от Непомука, который, благодаря этому должен благодарить его за первое упоминание в истории. Здесь, под Зеленой Горой, этой скалистой шапочкой среди лесов, мог он в последний раз спокойно выспаться. Земли эти принадлежали тогда Славниковицам. Но напротив, на другом берегу речки высиживал Чешский Черт, имея за собой страну, в которой было полно Чешских Чехов. И черт иронически смеялся: "И эт' куда же ты, Войтусь-Адальбертик? Разворачивайся и бери ноги в руки! Здесь правлю я, а не твое кропило!".

Святой, вроде как, сделал глубокий вдох, поскольку предчувствовал, что его ожидает. Что это будет его самый тяжелый шаг. Огромные валуны в речке тоже почувствовали эту тяжесть. Но — словно были из воска — лишь набожно поддались ногам епископа. Сегодня там стоит часовня, в которой хранится неподдельный след того исторического шага. "Святой Войцех, направляй нас!" — гласит надпись над входом.

Только чехов в Праге это ну никак не тронуло, и они быстро выбросили его из головы. И в то самое время, как он среди своих поляков, венгров и валахов буквально чудеса творил, они осадили замок Славниковицев и всех вырезали. Даже камня на камне не осталось. И как раз в день святого Вацлава. Двадцать восьмого сентября, когда дозревают сливы, когда осы роились над падалками, а солнце жарило будто летом.

Послание было совершенно четким: мы тебе никакое не молитвенное собрание, мы — собрание Вацлавов — а мир пускай думает об этом, что только желает!

Созревание слив тогда было для нас более важным, чем зрелость духа и зрелость поступков. Тем временем, второй пражский епископ — прежде, чем его встретила мученическая смерть от рук пруссов — добился того, чтобы Гнезно и Остржихом стали архиепископствами, а тамошние повелители уселись в сиянии и славе королевских тронов. Зато мы с невозмутимой гордостью ждали королевского трона целых сто пятьдесят лет, а уж архиепископского — все триста с лишком! Только и так Войцех пощадил нам несколько гораздо худших вещей. Вы только представьте, если бы местом своей мученической смерти он выбрал нашу страну! Мученическая смерть была его мечтой, и что бы было, если бы эту его мечту исполнили?

Зато мы получили время для своих типичных размышлений: о Вацлавах, о Славниковицах и вообще обо всем. В том числе — и о сливах, поскольку, учитывая столько проведенных на воле осенних месяцев, в этом не было ничего странного. В каком-то из весьма солнечных сентябрей мы на юге должны были изобрести бухты (buchta) — дрожжевые пончики с начинкой. Чтобы посвятить их святому Вацлаву, возможно, как раз здесь, в Непомуке. Наверняка, в то время, когда память о двух великих убийствах — вацлавском и славниковицком — наконец-то стерлась, и этот чудовищный день 28 сентября сделался праздником чешского единства… Так что снова мы обжирались и напивались без меры, но на этот раз — уже ради высшей цели и за всеобщее дело.

Но и здесь было немного чужого вдохновения. Адальберта приезжали почитать к нам еще и баварцы — монахи, господа и крестьяне. И у одного из них, наверняка, имел с собой нечто wuchtig. Нечто такое, что можно съесть, что имеется под рукой, нечто такое, что следовало вылепить с применением силы (Wucht), а потом забросить на противень. Eine Wuchtel или же buchta — пончик, дрожжевая булочка! Если не ошибаюсь, то именно форма и тщательность изготовления данного блюда нас так увлекали. Через желудок можно попасть не только в сердце, но так же и достичь веры. И уж наверняка фиксируется она там намного лучше, чем посредством постов, наказаний и анафем.

Так что вокруг первого "Wuchtelmanna", пана "Вухты-Бухты", собралось множество чехов. Да, да — чехов, потому что вместе с упадком Славниковицов наша идентичность сделала огромный шаг вперед. Здешние очешенные подданные, словно сорока на блестяшку глядели на крупные "вухты" и наслаждались их запахом. И вдобавок — небывалое дело! — якобы расхваливали креативное трудолюбие немцев! Пока, в конце концов, некто — может это вообще был первый их наших рационализаторов, первый из ремонтников нашего земного шара — стукнул себя по лбу и сказал: "Замечательно, пан Бухта, превосходно, но чего-то этому не хватает…". И, говоря это, взял в руку одну из освященных сливок, сунул ее вовнутрь тестяного шара и прибавил: "А вот это как раз есть бухта, которую я только что придумал. И делайте так в память обо мне!".

И одними только сливами дело не обошлось. Очень скоро появились пончики с творогом и с маком, но вот со сливами — а еще лучше, с повидлом, die Powidlbuchteln — были самыми лучшими. Ну и, естественно, наиболее чешскими.

Могу поспорить, что и молодой Велфин — впоследствии, Ян Непомуцен — отправился отсюда в Прагу с узелком "бухт" на плече. Его чешская мама (папаша был немцем, монахом-цистецианцем, которые построили здесь монастырь и жили среди нас) наверняка не позволила, чтобы сыночек отправился в мир широкий без патриотического провианта. Широкий же мир привлекал его гораздо сильнее всех этих "бухт", так что юный студент, устроившись в Карловом Университете, желал получить образование где-то еще дальше. Слишком бедным он быть не мог, отец наверняка был сельским старостой, но у сынка наверняка должны были иметься спонсоры. Другими словами, талант, который был замечен. Был он, вроде как, красивым, худощавым юношей. Может быть когда-нибудь, в недалеком будущем, можно будет реконструировать его внешность на основании компьютерного анализа черепа из могилы на Градчанах. Компьютер такое умеет, несмотря на все переломанные кости и следы пыток.

Ioannis, Velfini filius et transmontanus — Иоанн, сын Вельфина, из страны за горами (Альпами) — так записали его в Падуе, где он радовался жизни в тамошней alma mater. И его действительно должны были любить, похоже, как человека щедрого, потому что жадину и недоумка на должность ректора не избрали бы. Да и он сам, наверняка, любил ту страну. Из Италии он вернулся только лишь через пять лет, познав пять языков, переполненный различными планами. И на минуточку он сделался генеральным викарием, а потом исповедником самой королевы. Эта роль и привела его к конфликту с королем, который ссорился с римским папой и его людьми в Праге. В этом споре Иоанн потерял свою жизнь, ритуально подвергнутый пыткам вместо своего повелителя, архиепископа.

Только поначалу все это на великую карьеру святого никак не походило. Не похоже было, что данная смерть стала началом громадного, столетнего спора с другим пражанином, с которым, возможно, они обменивались поклонами в интимной путанице пражских улочек. Наверняка они знали друг друга по виду, и Гус, скорее всего, испытывал уважение первым — поскольку сам он был моложе, и его интересовали люди, динамично карабкающиеся наверх. Только у Гуса мы не найдем ни единого упоминания про Яна. Хотя даже в те, по-настоящему жестокие времена драматичный конец генерального викария, собственноручно ускоренный самим королем, не был несущественным событием. Только Гус, наверняка, посчитал его мелочью, маленьким пражским скандальчиком, лишенным серьезного религиозного значения. В конце концов, речь ведь шла не о божественной тайне, а о самой обычной, людской — тайне исповеди. Просто моралист прикрывал короля, хотя подлость того вызывала возмущение во всем мире — в особенности же, когда даже в Священной Римской Империи он осточертел всем, после чего его лишили императорского трона.

Его, единственного Вацлава на императорском троне, осмелились с этого трона убрать и отослать нам назад, словно ничего не стоящий товар! Как Гус мог предполагать, что за свой костер в Констанце он должен будет благодарить пассивность короля? Точно так же, как Непомуцен колесо, на котором его ломали — королевской порывистости?

В эпоху еще активных чертей, и у нас эти рогатые создания действовали классическим образом, как "Часть силы той, что без числа / Творит добро, всему желая зла" (пер. Б. Пастернак). В конце концов, это они привели к тому, что у нас есть пара святых мирового формата. Одного, умершего за отвагу молчания, и второго — за то, что не боялся говорить. Агитаторы реформации и контрреформаторские полемисты давних времен, точно так же, как националисты и национал-социалисты недавних времен с радостью противопоставляли этих двоих. А оказалось, что оба бессмертны. Первый потому, что Правда — это нечто такое, к чему иногда необходимо набожно стремиться; а второй потому, что, окончательно, Правду необходимо защищать, хотя бы ради самого себя. Потому что коллективизированная правда — это кровожадная и предательская бестия.

Пример этому мы сразу же находим в Непомуке. К этому времени оба Яна были уже мертвы, а третий знаменитый Ян с юга Чехии — Ян Жижка, жесткий исполнитель Правды гуситов — напал на здешний монастырь цистерцианцев и для сотни местных монахов устроил грандиозное аутодафе.

Пройдитесь мимо часовенки святого Войцеха, а потом, через лесок, к пруду и дальше, через мост, к деревушке под названием Клаштер (Klášter = монастырь). Окружающая местность — словно с картинки, но в деревне, кроме названия, от монастыря осталась лишь крутая стена и фрагмент галереи. Там же имеется и маленькая деревенская площадь с памятной таблицей, посвященной Гусу, но вот о монахах ни слова. Лавка и церквушка построены на останках предшественника. Это где-то здесь живьем горели монахи и глядели в небо. Чешских Небешан тогда еще не существовало. Или, возможно, как раз тогда они и формировались. Быть может, как раз эти монахи загипнотизировали их своими взглядами и поместили рядом с Зеленой Горой.

Сегодня, спустя шесть сотен лет, наверняка там должен быть для них накрыт небесный стол с горами пончиков и кнедликов. Ну и, ясный перец, с пивом! Теперь, когда шансы Гуса на римское coelum Dei (небо господне — лат.) возросли, в нашем небе мы тоже гораздо лучше уже понимаем. Различные вещи выглядят иначе, показывая себя в более полезном свете. Про Яна Непомуцена из этого городка внизу тоже слышны слова признания. Хороший мужик! Что вы говорите? Ключица сломана в двух местах? И еще челюсть? Раны и ушибы? Ну нет, вот этого он ну никак не заслужил…

Столько сочувственных слов, что наверняка те трогают даже римских, заслуженных святых.

От римского coelum ничего не скроется. Непомуцен встает и говорит: "Я иду к своим чехам". И действительно, тут же узнает формы холма, на котором игрался мальчишкой, стучит в дверь первой из небешанских халуп и встает на ее пороге. Гус, понятное дело, удивлен, но улыбается и говорит, как будто ничего такого: "Да благословит Господь Бог, Гонза, рад тебя видеть, парень! Мне чертовски жаль относительно твоей невезухи. Если еще заскочишь, то вечерком мы бы чего-нибудь достойного выпили бы, а утром… чего-нибудь для тебя я бы и вымолил…".

"Янек, — отвечает на это Непомуцен, — тогда в Праге я был не последним человеком. Еще бы чуть-чуть, и на соборе я бы сидел в качестве судьи. Но если бы мне тогда сообщили, что ты в Констанце, я бы летел к тебе стрелой, даже глоточка бы не выпил, и только сразу бы тебе сказал: "Янек, руки в ноги и тикай, потому что земля под тобой начинает гореть, и времени у тебя все меньше. Здесь у нас собор, а не дискуссионный кружок в этом твоем пражском универе…".