Чехия. Инструкция по эксплуатации

ПЧЕЛКИ, МУРАВЬИШКИ И РАЗБОЙНИКИ

Я обещал представить вам глупого Гонзу, нашего героя. В общем, вот он такой.

У него тоже нет отца, породил его некий аноним, ничему потомка не научивший и не оставивший ему от себя даже фамилии. Зато маманю мы знаем очень даже хорошо. Это она заботится о Гонзочке, печет ему пончики, ходит в поле, заботится о домике, в то время, как наш молодой человек лежит на печи и спит или же валяет дурака. Печь — это наша мастерская чешскости, мы и сами там грелись и нагревали воду в горшках, шелестели полотенцами и притворялись детьми. Перину у нас называют "духна" (duchna). В этом слышатся духи, но и спокойное дыхание. На ней мы чувствуем себя будто бы на огромном белом облаке или вообще — как в небе.

Гонза накапливает силы, в то время, как весь внешний мир сходит с ума, дуреет и партачит все, что только можно. Он низвергает троны и ведет войны. Но наш герой никакой не паразит или дурак, как утверждают многие — это титан на печи, подзаряжающий свой аккумулятор, чтобы потом совершить по-настоящему эпохальные деяния. Все наши исторические паузы или крушения мы интерпретируем чудесным образом: если нас при чем-то нет, значит, дело лишено какого-либо значения. Но если мы выйдем на сцену, вот тут все только и начинает вершиться!…

Но пока что время на все есть, деревушка все так же дремлет, маманя не кричит. Быть может, где-то на стороне и пожалуется, что, мол, должна дурачка кормить, который ничего не умеет. Но это она неверно оценивает своего Гонзу, поскольку он дозревает к мужеству и ожидает подходящего момента. Иногда какая-нибудь там принцесса целыми днями пишет стишки и мучает ними отца, либо же выдумывает странные загадки, которые может разгадать только лишь какой-нибудь специализированный дурачок. "Ну все, мама, мне пора, — заявляет неожиданно наш Гонза, — а то все эти чертовы умники опять довели до последнего! Собери-ка мне пончиков, и я пошел!" Гонза вырезает себе посох, цепляет на него сверточек с тормозком, забрасывает его себе на плечо и идет, куда глаза глядят.

Вообще-то говоря, паренек он совсем даже пристойный, несколько коренастый, у него синие глаза и волосы цвета воронова крыла. Носит он кожаную шапку с красной тульей и темно-синюю кофту с множеством блестящих, словно золото, латунных пуговиц.

Если встретите такого — поклонитесь ему. Он излечил от занятий поэзией уже множество принцесс. "Пан Король! — говорит он (никогда не "Ваше Величество") — дамочке следовало бы подвигаться! Ее следует послать куда-нибудь к простым людям! Хватит уже всего этого дерьма!".

Потому что наш Гонза — моралист. Со своей печи он провозглашает культ труда — на своем месте он набирает титаническую энергию, чтобы унизить тщеславных умников, если такие размножатся в мире.

Наша гордость — это скромность. Как только мы избавились от Забоев и Лумиров, то купаемся в мелких прудах. Наш принцип — хорошая работа.

Наверное, это вина нашего соседства с Германией. Мы обязаны соответствовать, по крайней мере, нашим представлениям о немцах. И иногда мы спрашиваем самих себя, ну почему это они снова на шаг опережают нас, раз еще вчера мы видели за собой. Чтоб они все скисли!

Но, в основном, мы от них не отстаем. Пчелка Майя, героиня мира немецких детей, является тому наилучшим примером. В нашей детской литературе поселился подобный тип — Ferda Mravenec (Ферда Муравей). Майя — это его дальняя родственница. Они, наверняка, могли бы даже пожениться. В чешском языке этому ничего помешать не может, так как mravenec, не мурашка — мужского рода.

И вполне возможно, а собственно — практически точно, что Вальдемар Бонсельс, который под самый занавес империи написал "Майю" — классическое небольшое произведение детской литературы — нашел у нас благодарного читателя. Ондржей Секора явно читал эту книжку буквально и тщательно, как муравей. Наш Ферда никак не может отказываться от источника вдохновения. Тем не менее, это чешское творение par excellence (здесь: в полном смысле слова).

Ибо, в то время, как Майя уже в первый свой день жизни и на первых пяти страницах книги усваивает все те понятия, которые для Бонсельса являются ключевыми: "государство", "верность", "народ", "отчизна" или же "враг", прежде чем, вообще-то говоря, по ошибке и по причине непослушания ее встретит множество приключений, Ферда ничего подобного в приданое не получает. Он болтун и мастер на все руки, строит из сосновых иголок санки и мчит на них вниз из муравейника. Какой-то мльчик слышит где-то у своих ног его радостные крики, наклоняется, хватает спортсмена и садит его в спичечную коробку. Здесь судьбу определяют ум и неприязненные обстоятельства.

Мир — это индивидуальный вызов даже для столь коллективного создания, как муравей. Опасностей в нем много, но, скорее, веселых, чем серьезных. Уже само имя Ферда о чем-то говорит. Ферда — это от Фердинанда, но мы знаем, что наш гордый земляк назовет так, самое большее, пса или коня. Человека пронырливого и плутоватого, без какого-либо уважения, он назовет "kuliferda". Так что "типичный чешский муравей" может носить такое вот имя. Ну и, естественно, он умеет выкрутиться из любой опасности.

"Ámajze"[66] мужского пола, сам, да еще и в траве, в этом удивительном Огромном Где-то, обреченный исключительно на самого себя и на собственный ум мастерового. Ферда, наш мастер по всему, с красным платочком в горошки на шее и с сумкой, набитой инструментами на плече. Там все инструменты прилежного чеха: отвертка, пассатижи, проволока, шпагат и т. д. Так его создал Секора, талантливый рисовальщик. В отличие от Бонсельса, он придал ему постоянный внешний вид, main čechfroint, известный нам по кино.

В чужом месте, сам, без какой-либо уверенности в завтрашнем дне, наш Чех-Муравей начнет искать чего-то постоянного. Как? А угадайте! Он строит себе подходящий домик и над дверью напишет:

Это, попросту, Истинный Образец Таланта. Изо всей округи, которая — как кажется — до сих пор подобного таланта не знала, тянутся представители мира насекомых: стрекозы, бабочки, пауки и тли. Все они несут Ферде что-то такое, что необходимо отремонтировать, склеить или залатать. Наш Ферда превращается теперь в ранчеро, ловит на лугу кузнечика[67], приручает его и запрягает в тележку, которую смастерил из ореховой скорлупки. И какая же это счастливая жизнь! Понятное дело, только лишь до времени грехопадения! Потому что Ферда влюбился в Берушку. Как божья коровка с семью точечками по-чешски она была бы среднего рода[68], но как Берушка становится роковой женщиной.

Секора, словно предсказатель предвидит будущие скандалы. В предчувствии будущих проблем Белого Дома и не только, он конструирует свою фабулу как sexual harasment (сексуальное домогательство — англ.), в чем Берушка коварно обвинит наивного Ферду.

Понятное дело, что Ферда невиновен. Ведь он же ничего такого не хотел, только похлопал эту дамочку по ее попке с точечками, как мы обычно хлопаем приятеля по спине. Но глупая Берушка наделала воплей, встревожила свидетелей и дала сигнал продажным журналистам. Жаждущие славы тли тут же были готовы описать, как все оно, якобы, и произошло. Вы узнаете эту предсказанную параллель? Амбициозный судья, послушные присяжные и т. д. Ну и приговор: публичная порка. Вот уже розга в лапке палача вздымается вверх, а переполненный стадион радостно пищит в радостном возбуждении перед спектаклем. И вдруг лавка с осужденным выстреливает вверх и исчезает в небесах: это сверчок Ферды, прикрытый простынкой, и изображал эту вот лавку. Так что и все мы, Ферды, очень радуемся. Добро победило.

В этой классической книжке нашей литературы для детей никто ни с кем не сражается. Здесь нет потребности отражать нападения шершней — извечных убийц пчел. Никакие жертвенные "офицеры, готовые с гордостью отдать собственные жизни" не ожидают с нетерпением, чтобы "как гласит приказ, немедленно идти в атаку…", чтобы "вонзить свое тонкое и длинное жало в шею разбойника". Не найдем мы здесь никаких вкусных кусочков типа: "Отвага его солдатской смерти влила всем присутствующим в сердца благословенное чувство того, что следует иметь в себе то великое пламя, чтобы умереть за что-то…". Ферда враждебности не любит.

В нашей классической книге не раздают удары, а самое большее — врачуют раны, перевязывают и зашивают их. Ферда не руководствуется приказами, он побеждает сам по себе, самое большее: с горсткой ближайших приятелей. А когда злая Берушка никак не успокаивается и подбивает массы насекомых на бунт, приятель паучок, сплетает нашему герою воздушный шар из паутины; Ферда поднимается в корзину и махает своим характерным платочком, уже начиная выискивать какое-нибудь иное место для жизни.

Если он, случаем приземлится у вас, будьте к нему добры. Ведь это не самый плохой экземпляр нашей породы. А еще проверьте у себя, что бы хотели отдать в ремонт. И не только дома, но и в округе. Не жалейте похвал, разве что немного умерьте его муравьиное трудолюбие.

Как и всякий творческий дух, Ферда несколько хаотичен. Иногда его изобретательность дает результаты, полезность которых в первый момент нельзя распознать. Не давайте ему совершенных устройств, во всяком случае, не в первый день. Он не поверит, что их невозможно улучшить, или, что они могут работать без участия гениального ума Ферды. Из дедеронского (дедеронами — от DDR — мы называли немцев из ГДР) трабанта — этот автомобиль в особой степени очаровал Ферду — он сконструировал газонокосилку, водную турбину или мини-вертолет, чтобы летать за покупками для дома. Все это хозяйство было складным, и еще его можно было использовать в качестве заводной бритвы. А более всего… во всех этих творениях чувствовался генетический код старого трабанта! Ферда осознает это, и если ему того захочется, сложит автомобильчик заново, чтобы со всей семьей отправиться на дачу.

Так что, прежде чем впустить его к себе домой, будьте осторожны! Гараж он превратит вв мастерскую, балкон — в склад запасных частей к испорченным устройствам, зимний сад — в кроликовую ферму и сушилку для пиломатериалов. А поскольку даже этот многофункциональный трабант требует опеки, так что из трубочек и асфальта построит в садике гараж. И хотя строение это выглядит так, словно через секунду должно будет завалиться, многие годы оно будет защищать от ветра и дождя. А Ферда с гордостью будет прогуливаться перед домом и с улыбкой отвечать на поздравления всех проходящих мимо.

С Румцайсом, следующим нашим образцовым земляком, столько счастья мы уже не имели. В галерее наших героев, поставляемых миром сказок и детей, Румцайс — цветочек особенный. У него тоже имеются родственники из Германии. Но, в то время как Секора очень облагородил немецкий образец, Вацлав Чтвртек сделал из своего Румцайса кого-то уж слишком неприличного.

Чтвртек — пять согласных рядом друг с другом! Ну и соединеньице! И я вовсе не настаиваю на том, дорогой мой чехоразведчик, чтобы ты эту фамилию произнес безошибочно. Я всего лишь хочу показать, как мы жестоки даже е себе самим. Такая фамилия взрывается даже на чешском языке, это настоящая акустическая бомба. А при всем этом скрывает в себе только лишь пана Доннерстага, который в детстве несомненно читал Хотценплотца (Hotzenplotz).

Der Räuber Hotzenplotz (Разбойник Хотценплотц) — это знаменитая книжка Отфрида Прёйсслера. Всемирный успех шестидесятых годов, до настоящего времени читаемая с восторгом, известная и по телевизионным программам. Прёйсслер написал ее как своего рода грандиозное воспоминание — это summa Bohemica его детства и юных лет, проведенных у нас, и которые закончились войной, неволей и выселением. Книжку он написал в Германии, когда ему разрешили вернуться к своим землякам, которых мы выгнали потом, когда наша Правда сделалась настолько ужасно конкретной, что с нами едва можно было выдержать. Но Прёйсслер, помимо разрешенных пятидесяти килограммов багажа забрал с собой еще и ментальность здешних сказок, словно невидимую и невозможную для конфискации контрабанду. Сказочных персонажей из Ворлицкого леса, лежащего где-то между Либерцем и Йичином. И других коллег из наших лугов и рощ: маленького водяного, маленькую ведьмочку, Кашпарека и Зеппла, чешского полицейского Димпфельмозера (по-нашему, естественно, Наждака), которые с тех пор населяют не одну только Германию, потому что добрались и до Америки с Японией — вот только как-то не желают возвращаться домой, хотя имеют на это все права. А ведь было бы совершенно логичным, показать их чешское происхождение — перевести и дать чешским детям.

К сожалению, так не случилось. Вместо них начали появляться различные их мутации. Всегда с каким-то небольшим опозданием: водяной Чесилко[69], разбойник Румцайс, маленькая русалка и другие. Эти персонажи настолько были похожи на фигурки Прёсслера, что даже удивительно, что этого никто и не заметил. Только Европу тогда разделяли стена и колючая проволока, за которыми цвели только местные цветы. Вот если бы фамилия Прёсслера была Понедельник, расстояние между ним и Четвергом[70] было бы видно лучше. Чесилко, Амалия и Румцайс — это попросту клоны.

Я не занимаюсь здесь оригинальностью Чтвртека. Во многих его текстах имеется остроумие, поэзия и кристальная чешская речь. Меня привлекает Румцайс. Ну а точнее: то, что из него сделал перенос в нашу страну.

Понятное дело, он остался разбойником и перемещается где-то между Либерцем и Йичином. Его родимый лес называется Ржахолец. Еще у Чтвртека зло — это, скорее, случайность, чем принцип. То, что в других сказках вызывает страх, здесь как-то в чешском стиле привлекательно. Дьявол здесь не дьявол, а чешский черт. У Чтвртека весьма оригинальна идеология Румцайса. Потому что наш герой это чех эпохи Гусака (то есть, 1969 — 1989 гг.). Он не грабит, чтобы жить, а живет, чтобы грабить. И между этими двумя сферами противоречия он не видит. Это хитрый тип, действующий в соответствии с максимой: "Кто не грабит, тот ворует у семьи". Но грабит он с умеренностью, в соответствии с другим принципом тех времен: "Кто ворует сверх того, что ему положено по должности, будет наказан". Румцайс заботится о Мане, матери Циписека, их сыночка. Заранее он радуется мысли о днях, которые проведет с ними в лесу Ржахолец, точно так же, как всякий чешский человек ожидает прихода выходных и давно желанной поездки на дачу. Ведь целую неделю ему пришлось собирать все то, чего не хватало в доме. Какая ужасная работа! Румцайс занимается и этим, а вдобавок ему нужно еще обвести вокруг пальца немного склеротичного Князя, проживающего — а как же еще — в йичинском[71] замке. Понятное дело, что он умеет прекрасно справляться с полицейскими типа Димпфельмозера. Всякая власть — то ли бургомистра, то ли княжеская — ему подозрительна. Какая-то она чужая, заграничная — а нет ли случаем у нашего Князя какого-то тевтонского акцента? Бесполезность ценностей здесь радикальная, чары фигур, ранее очень даже ужасных — ужасно безвредны. А все крутится возруг воровства и разбоя.

С этой книгой наш вошедший в поговорку Пепа из Писка или Стракониц, плавающий во время каникул по своему пруду, должен был чувствовать себя чуть ли не как Ной на своем Ковчеге во время потопа, который только и ожидает мгновения, когда будет можно выслать голубку, чтобы проверить, закончилась ли уже ужасная катастрофа. Каждый новый Румцайс был, собственно говоря, диссидентом. Он не сражался за свободу, как за некую абстракцию, но видел ее первоначальный субстрат: режим вовсе и не нужно свергать, достаточно просто воровать, и режим рассыплется сам.

Герой Чтвртека, правда, мир не завоевал, но уж наверняка сердца чхов. Румцайс завоевал у нас в стране громадный литературный успех. Но когда уже даже в чешском ковчеге невозможно было скрыть свежего дуновения с суши, Ной начал разыскивать какую-нибудь птицу-разведчика. Голубя не было. Румцайс давным-давно зажарил его для своей Мани. А потом можно было увидеть, что какая-то приближается — вне всякого сомнения, со стороны суши, но все приветствовали ее очень дружно и с пылом-жаром. Но вблизи оказалось, что это сорока. А вместо виноградной лозы в клюве у нее был камень.