Чехия. Инструкция по эксплуатации

НЕЛАГОЗЕВЕС И ЕЕ НИМФА

Понятное дело, дорогой мой чехоразведчик, у нас имеются и более волнующие сказки. Наиболее красивая из них рассказывает о русалке… и родом она как раз из Нелагозевси. Тебе обязательно следует ее увидеть, располагается она неподалеку от Праги. Влтава там направляется к Лабе-Эльбе и перед самой встречей этих двух рек протекает через эту "деревню".

Нелагозевес — волшебное место. В стиле Линды мы приписываем ее пра-чеху, прозванному Нелагода (Nelahoda). То есть, человеку, который ничего не устраивает по-доброму, другими словами: недовольный тип, брюзга. Но само расположение этого места — сама доброта и мягкость, так что, скорее всего, речь о корне Nelahoz. И вот тут загадка вовсе даже небольшая, скорее, доказательство перемешиванию народов или различных слов. "Нел" (Nel) — это доисторическое наименование воды, распространенное по всей Европе: во Франции можно найти Неле или Ньел, а в Германии — Неллинген. А вот "гоз" (hoz) означает Haus, то есть "дом". Как в немецком названии этой общины — Мюльхаузен — где "мюль", то есть "мельница", это народное, то есть германское определение чего-то там над водой. Mil и nil — это древние варианты названий болот или трясин. Потому что после кельтов сюда прибыли германцы, ну а мы — уже после них. Замечательная цепочка поселений — в этой вот "Водной Деревне", наполненной водными понятиями. И ничего удивительного, что именно здесь в 1841 году родился композитор, написавший нам известную во всем мире водяную оперу.

Интрига простейшая: князь на охоте в лесах неподалеку от замка — похожего на тот, что высится над Нелагозевесью — встречает девушку волшебной красоты. Хотя она немая, князь молниеносно в нее влюбляется. В конце концов, немая, да еще и красивая — это древнейшая мечта мужчины. Однако, то что выглядело случайностью, на самом деле — судьба. Незнакомка князя знает. Она высмотрела его для сбя — по-чешски и по-женски — уже довольно давно. Она желает его, хотя, князь как человек смертен, она же — бессмертная русалка — то есть существо, которое может желать всего — кроме людской, телесной любви. Ведь любовь — это основа смертности, продление жизни в процессе умирания. Любовь дает только одну гарантию — то, что родится, когда-то наверняка умрет.

Женщина из водной нимфы? Это будет дорого стоить. Папаша нашей русалки, водяной и повелитель глубин, полностью осознает, на что способна человеческая стая. Нарушающая обеты, лживая и непослушная банда. Он предостерегает дочку и сочувствует ей в великолепной арии:

Бедная моя русалка бледная, даже если бы и сто раз была ты человеком, навечно пленена.

Но напрасны все предостережения. Князю — как типичному охотнику — вскоре требуется новая жертва, так что ловит в свои сети болтливую, к тому же чужестранную — то есть, экзотическую — княжну. Бедной Русалке приходится возвращаться в болота и трясины — на сей раз как чудовище, заманивающее людей, чтобы те утонули. Ужасная профессия. Но когда выспрашивает, как из этого несчастья вырваться, местная колдунья поясняет, что для этого ей необходимо избавиться от князя. Но Русалка существо благородное. Она не мстит, даже тогда, когда ее любимый разыскивает свою старую любовь лишь после того, как чужестранная изменница его бросила. Она протягивает к нему свои родимые руки, и счастье со смертью соединяются в этих объятиях.

Финал драмы — это еще и музыкальная кульминация оперы: трагическая, объединяющая, эротическая. Вы наверняка уже отгадали, что этого композитора звали Антонином Дворжаком — он был величайшим нашим музыкальным деятелем. А начинал он как подмастерье у мясника, зато затем превратился в композитора космического масштаба. Человек двух континентов, с огромной славой. Американцы пригласили его в Нью-Йорк, он же написал для них симфонию "Из Нового Света". Симфония восхитила всех, когда же через полвека американцы высадятся на Луне, один из них включит это произведение, "лунную сонату"[61].

Либретто к "Русалке" написал Ярослав Квапил, литератор из поколения Кафки и Рильке, но еще и Ленина с Гитлером. Большинство из этого поколения поддастся очарованию охоты — они охотятся сами, либо же охотятся на них. И я все время задаю себе вопрос: откуда в них эта страсть? Текст Квапила содержит в себе эссенцию тех времен. Но откуда мания в спокойных чешских лесах? В этой стране там ведь растут исключительно грибы на похлебку. Либретто должно было быть выражением чешскости. Не только идиллия, но еще и драма — национальна и местная, но чтобы ее понимали и во всем мире. Большая задача для нашего Национального Театра. Весьма амбициозно мы выстроили его на берегу Влтавы, архитектурно приспособили замечательным временам. Не следует экономить, чтобы посетить его, дорогой наш чехоразведчик, поскольку там ты сам увидишь, какими мы тогда видели самих себя. Это наш автопортрет. И одновременно: продукт тех времен. У него даже имеется собственная отметка, которой не так легко найти параллель в мире: Народ — себе. Мы — самим себе, поскольку мы — это мы. Практически божественное уравнение.

То есть вовсе даже не Правде и Красоте, как было в случае других народов, у которых имелись подобного рода театры — потому что сами чувствовали себя красивыми и правдивыми! Несколько преувеличенный, но в те времена весьма распространенный шик. В конце концов, мы сами собрали средства в общенародных подписках. А на то, чтобы нам кто-то дал на театр из государственного бюджета (как это было в других странах), то, учитывая тогдашние политические проблемы, на это рассчитывать было нельзя. Но, в конце концов, свой Национальный театр у нас появился! И благодарили мы только самих себя, хотя — когда уже нельзя было по-другому — деньжат подкинул и "пан цисар", причем, сумму очень даже немалую. Так или иначе, но дело было наше. Буквально святилище нашей идентичности, которую мы уменьшительно называли "Золотой Часовенкой".

Новый драматург Квапил любил, однако, не только народ, но еще и муз. А те национальной принадлежности не имеют. Во всяком случае, не в смысле тогдашних ритуалов. Короче, народ им поверил. Всех нас он отдал им в опеку, и вот — глядит, пожалуйста — мир, благодаря ним, тоже сделался чуть более чехофильским.

В либретто имелись и свои чешские недотыки. Озера у нас имеются только искусственные, у дамб, и вот их водные нимфы еще не заселили. Еще у нас имелись мелкие озерца и рыбные пруды. Так что водяной правил там карпами, а никак не над китами. Так что не мог он величественно выплыть словно Нептун или другая по-настоящему таинственная сила — что до настоящего времени затрудняет работу режиссерам. То есть, водяной Квапила, собственно говоря, является директором хозяйства по разведению рыбы, его сфера действия ограничивается собственным кланом, нимфы — это его дочери, а вся остальная компания — это какие-то домашние животные. Это какой-то рассадник сплетен, а не перипетий. Одна Русалка другая, она папочку любит, но устраивает ему проблемы. Она индивидуалистка, потому обладает именем.

Которое Квапил взял напрокат у русских[62].

Ранее чешский язык знал лишь термин "vodní žínka", но в современном чешском языке žínka (Waschlappen) — это маленькое полотенце, тряпочка для личной гигиены. И только лишь позднее, еще и нимфу. Потому что настоящие нимфы покинули нас вместе с кельтами и германцами. Впрочем, никогда они добродетельными дамочками не были, а девицами, вызывавшими телесное желание не у одних только девственников. Секс с ними был, якобы, таким наслаждением, что человек терял умеренность и впадал в состояние вечного опьянения. Не случайно Гибрис, то есть Похоть, была по своему происхождению русалкой, которая очаровала даже главу греческих богов, так что их сынуля по имени Пан до сих пор шастает по пиниевым рощам как эротический фавн. В связи с недостатками в наших водных ресурсах, в сказаниях выступали, скорее, лесные девы, мавки или дриады. Взять хотя бы знаменитую поэму нашего первого сверхлирика Франтишека Челаковского, в которой соблазненный такой вот русалкой некий Томан погибает. Нимфы в его Челаковского) времена — то есть в эпоху бидермайера — еще были добрые блондинки, любившие расчесывать свои волосы, а еще больше — танцевать. Квапил представляет их именно так ("Золотые волосы есть у меня…").

Сотворение истинной героини означало ее индивидуализацию. И чтобы это не была Ундина, как у Фридриха де ла Мотте Фуке или у Эрнста Т.А. Гофмана, следовало возродить некое общеславянское, сказочное существо с мелодично звучащим именем. Потому-то Квапил не создавать какую-то "Роусалку", а сохранил русский оригинал, который впоследствии музыкально был приведен в чешский мир. Ну а в литературном плане драматизация чешской идиллии случилась с помощью Андерсена.

Как хороший драматург Квапил мог выбрать себе место для отпуска, вот он и выбрал Данию. Вид моря вдохновил его на андерсеновский сюжет. "Русалочка"[63] — сказка о дочери морского короля, которая спасает тонущего принца, потому что его корабль разбился, но окончательно платит за это не только утратой голоса, но еще и разбитым сердцем. Этот мотив у Квапила делается основанием "лирического либретто", а под конец князя-изменника еще и наказывают. Именно в Дании Квапил написал пару абзацев текста.

После чего он отправился в Лондон и Париж — туда, где можно было ожидать артистические импульсы для пражской сцены. Его даже Вена сманила, потому что там проживал Макс Рейнхардт, которым он восхищался. Точно так же, как и Станиславским в Москве. Просто-напросто, Квапил желал искусства первого сорта и словно лунатик попадал по нужным адресам. Он делал инсценировки Ибсена, Чехова, Гауптманна и Бара[64]. С последним его соединяла очень близкая дружба. Когда же Квапил становился мишенью для провинциальных идиотов, он умел злиться и защищать себя. Он обладал талантом полемиста, любил публично проявлять презрение и пробуждал зависть собственным классом.

Но и политически мешал — в особенности, Вене, которая привыкла глядеть на чехов сверху вниз и постоянно видеть в них только лишь обслуживающий персонал. Постепенно это переставало оплачиваться, потому что такие вот Квапилы уже могли и огрызнуться. Возможно, именно потому с ним и случится венский скандал. Потому что "Русалка" повсюду пользуется громадным успехом, а когда вскоре после премьеры Дворжак — неожиданно и даже трагически — скончается, творческую дань принимает либреттист. В конце концов, наиболее любящие музыку венцы — как в художественном, так и в политическом плане — желают поставить оперу и у себя. Но глухонемые националисты — а их действительно много — от бешенства вылезают из шкуры: какая-то чешская белиберда на священных досках их Венской Оперы?! Не дождетесь! Свои демонстрации они проводят столь заядло, что премьеру отменяют. Квапил сломан, но сдаваться не собирается.

Разве не воспитывался он в очевидности либерального мира? Сам вращающийся в высоких кругах и имеющий семейные связи с другими регионами монархии, в том числе и с Веной? Его пра-тетку Кляйн знали там со времен Венского Конгресса. Тогда Европа, потерявшая значительную часть населения по причине наполеоновских авантюр, решила достичь мира, а ее представители собрались в Хофбурге. Но им необходимо было что-то есть. Так вот, тетушка Кляйн кормила их миндальными рогаликами, которые настолько всем понравились, что она стала поставщицей императорского двора. Ни о каком другом чешском участии в этих заседаниях источники не упоминают. Но возвышение Квапилов началось как раз тогда. И уж наверняка у них не было проблем сориентироваться в нужное время, когда поставщики сделались заказчиками.

Нельзя исключить и того, что история тетушки оставила следы в Русалке. Во времена народных театров недостаточно было начать сказку с классического запева: "Жили-были…". Теперь уже следовало носить национальные костюмы и танцевать местные танцы. Но в случае Русалки это, что ни говори, означало парадокс — поскольку "типично чешские" персонажи вписываются в античные клише.

То ли случайно, то ли по причине давних воспоминаний — фактом остается то, что Поваренок и Лесник — это фигуры второго плана, а их роли соответствуют той, какую на Венском конгрессе сыграла Frau Klein. В начале второго акта, едва только зритель успевает заметить декорации, входят чешские протагонисты — на сей раз без еды, зато со сплетнями. И первое, что начинают говорить — это ксенофобская чушь: Русалка, чужая девица, у нее странные манеры. Оба удивляются, чего она ищет как раз возле их озера. Ее полуголое шляние туда-сюда, это, вне всякого сомнения, крючок, чтобы подловить Князя. А Лесник, словно какой-то надзиратель, заявляет, что он бы "эту девку прогнал бы без всякого". Его устами говорит чешская деревня, в том числе и относительно Князя, поскольку молодые люди, позволяющие соблазнить подобным образом — это, собственно, обедневшие бароны или парвеню из помещиков. Как же это по-чешски! Но достаточно, чтобы на ступенях замка появился настоящий Князь, как оба умника вытягиваются п струнке.

В третьем акте народных персонажей давят еще сильнее. Они ищут рецепт для Князя, поскольку у молодого человека проблемы со здоровьем — не только без немой Русалки, но и без болтливой Чужестранной Принцессы, которая почувствовала себя обиженной тем, что гадкие существа из здешних водных резервуаров могут оскорблять благородно рожденных господ. Но тут вновь выплывает Водяной и прогоняет Лесника вместе с Поваренком. Так что те не узнают от Бабы-яги (Ведьмы), как помочь Князю. Зато мы узнаем от нее сами, как избавиться от него с помощью Русалки.

То есть Квапил, хотя, наверняка, и не намеренно, продолжает применять чешский стереотип. Тот самый, с которым он так решительно боролся. Не любил он чешских грубых шуточек, его раздражал пивной кураж, он терпеть не мог взглядов всяческих поварят. Наверняка, ему хотелось обратиться к средствам оперы-буфф, только те ему не совсем были по сердцу. Ведь по сути своей он был либеральным патриотом, желающим выпрямить спины поварят и лесников. И чем большим делался политический вес чехов, тем больше он воплощал их художественную значимость. Он знал, что чехи обязаны иметь Князя, потому что идиллий у них — на рубль десяток.

Он ведь замечает, что народы, у которых Князья имеются, действуют в более широком контексте. Ему нравилось величие. И, наверняка, не случайно, что именно он понравился Дворжаку, когда композитор искал нового либреттиста. Предыдущие оперы Дворжака обвиняли в вагнеризме и плохих текстах. Сколько правды в первом обвинении, я не знаю, но второе обвинение верное. Только лишь у лиризма Квапила появилась собственная и свойственная героика, и Дворжак это чувствовал. Будучи композитором мирового масштаба, он получил, наконец, и тему мирового формата.

И никаких "small is beautiful" (малое — прекрасно — англ.), которое под конец того же самого столетия будет хвалить первый чешский нобелевский лауреат[65]. У Дворжака чешская деревня — это не вселенная, а только лишь адрес ее отражения. Объединение красоты и малости его не интересовало. У красоты божественные коннотации. Быть может small даже и beautiful, но beautiful — наверняка не small. Хотя у Поваренка с Лесником у Квапила столько же текста, как у Русалки с Князем, музыка Дворжака подчеркивает разницу. Если лирическая сказка и существует как жанр, то, вне всякого сомнения, она родилась именно здесь. Только лишь благодаря паре Дворжак — Квапил родилась чешская сага, а не патриотическая идиллия. К тому, что является недостижимым, здесь не прикасаются, а что нельзя высказать, здесь и не оговаривается. Зато Дворжак звучит. Печаль Русалки и несчастье Князя поверяются здесь сочувствующему Богу. Потому-то Русалка и стала чешской оперой мирового значения.

Вена тоже смилостивилась. Еще перед ноябрем 1989 года, то есть в годы моего пребывания в эмиграции, эту отброшенную ранее оперу представили в великолепной постановке. С восхищением я слушал первоклассных певцов — русских, словаком и немцев — неистово аплодируя их чешскому языку. И, признаюсь, когда занавес закрылся, я устыдился собственных эмоций. Но я, просто-напросто, видел самую лучшую Русалку. "Народ себе" в действительности означало "народ — всему миру". Я был просто счастлив, аплодировал и аплодировал. Только лишь когда энтузиазм несколько утих, потихоньку до меня дошло, что я не видел ни Поваренка, ни Лесника. Лтто Шенк — режиссер — немилосердно их вычеркнул. Я же, который провел с ними столько времени, вообще этого не заметил. Как если бы Бог примирения, появляющийся в конце Русалки, вмешался еще раз. На сей раз, политически, и для Квапила. Ведь тот в 1918 году создал Манифест Чешских Писателей, в котором обращался к чешским депутатам в Вене, чтобы те, наконец-то, выпрямились и перестали быть поваренками. Когда же те послушали его, и пришла независимая Республика, он все время защищал ее от того, чтобы она кому-то поддалась. За это нацисты послали его в концлагерь. Но Квапил пережил даже его, чтобы убедиться в том, что Русалка бессмертна… равно как и творец ее либретто.