Чехия. Инструкция по эксплуатации

ЧЕШСКОЕ НЕБО

Чешское обозначение неба — Nebe (Nebel) — вскрывает его очень древний смысл. А еще обязательное до нынешнего дня объяснение: что-то вроде тумана где-то над нами[18]. Мы посылаем туда своих святых, чтобы им не нужно было все время на нас глядеть, да чтобы и мы тоже не чувствовали, будто бы они за нами следят.

Просто у нас, у чехов, святые весьма любящие полемизировать. Следующий из признанных в международном плане мучеников тоже вел с нами споры, а родом он был из южной части страны. Если бы вы пожелали поехать из Гусинца в Непомук — это хорошая дорога, за пределами туристических трасс — Шумава сменится краем рыбных прудов, а Ян, Порицающий Проступки — в Яна Исповедника. Ибо правду можно ведь и умолчать. От околиц Вимперка, из Бубинской Пущи до Прахатиц и Гусинца просто рукой подать. Вы увидите живописные городки и встретите böhmiscge Dörfer (чешские деревни) в самой их чистой форме. Все названия заканчиваются на — ice или — vice, а в своей немецкой версии съеживаются до — itz или же — witz. Так что немец слышит во всем этом Witz, то есть "шутку" — и восхищается нашему чувству юмора. Но уж такими остроумными, как это могло бы казаться на основе местных названий, мы вовсе не являемся.

Тем не менее: в Гусинце вы увидите первый памятник Гусу, а на тамошнем мосту… первого Непомуцена. Эта парочка как раз таким вот образом себя дополняет. Памятники Гусу специально стоят возле католических храмов, чтобы не забывали, кто с кем дрался. Соборы — это часто красивейший барокко, а памятники Яну Гусу — кич национального возрождения.

Даже обычные деревенские костёльчики обладают своей прелестью и своим местом в пейзаже. Они не спорят, а только смягчают. Барокко всегда желало что-то прибавить окружению, не забирать. А поскольку в этой части Чехии не дали проявиться беспорядку индустриализации, как правило, здесь можно увидеть осмысленное вмешательство человека в Божье творение: деревеньки, местечки, пруды…

Чехия, это как бы, несколько, СЧД — Соединенные Чешские Деревни… Vereinigte Böhmische Dörfer, никакие не США европейского Центра, но, тем не менее, определенная, хотя и незаметная сила. Между Гусинцем и Непомуком расстилается наша terra sacra. Через наших святых здесь просто не пробиться. Понятное дело, святых, имеющих значение для чехов: Гус, Непомуцен, Хилчицкий, Войцех[19] и Иоанн Непомук Нойманн[20] — у вех у них есть нечто общее с этим уголком края. В нашем чешском небе существует святость, которой coelum (небо — лат.) Церкви часто даже и не знает.

Чешское небо вовсе даже не находится на расстоянии вытянутой руки, зато оно уютное и неортодоксальное. Мы за наших ожидающих святости представителей держим кулаки в кармане и ставим на них, словно на лошадей на гонках. В конце концов, когда-то ведь до цели они доберутся! Чешское небо, наверняка, похоже на какую-нибудь из чешских деревень. И наверняка это должны быть какие-нибудь Небешице или Небешаны. Здешний святой Петр это Петр с ворчащим "ррр" и развевающейся бородой, он сидит у окна небещанской хаты. Он покуривает трубочку и глядит, как снова некий ЧЧ (то есть Чистый Чех) со скоростью улитки направляется в Небо. Но по дороге имеются наши Небещаны.

Никто ведь из нас небесного Неба не отрицает! Но перед ним мы выставили маленький такой таможенный пост. Отсюда-то и это усталое сопение чешских кандидатов на вечность, которое раздается словно драматический рев машин Формулы І. "Давай!" — с энтузиазмом кричим мы в его сторону, когда, наконец-то, кто-нибудь да появится. "Не отступай! Давай дальше!". Возьмем, хотя бы, Агнешку. Агнешка из Праги, прозванная еще Чешской. Шестьсот лет ожидала она своей канонизации! Я сам поехал в Рим, чтобы быть при том, когда небесное Небо, когда coelum наконец-то разрешит. И действительно, в году от Рождества Христова 1989 нашу королевскую дочь оно приняло в ряды своих обитателей с такой помпезностью, что и в Небешанах, и там, внизу, в самой Чехии все затряслось, и исчез режим, конец которого для чехов казался несбыточной мечтой.

Я даже представить не могу, что произойдет, когда, когда-нибудь, то же самое удастся Гусу! Вот то, похоже, будет самым настоящим европейским неботрясением. И, может быть, от такой радости наш континент объединится? Подождем. Почтенному Непомуцену на это понадобилось всего четверть тысячелетия (побольше об этом, когда мы до него дойдем). Ян Непомук Нойманн, его тезка и земляк из Прахатиц, справился как-то быстрее. Хотя родился он в XIX веке, в тех наших, совершенно не святых временах, канонизировали его сразу же с наступлением века ХХ-го. В Небешанах поговаривают, что у него, вроде как, имелась волосатая рука. Что его, вроде как, полюбили баварцы! Но, прежде всего, то был умный человек. В самое подходящее время он взял и выбрал для себя Америку. Во времена Священных Наций, когда он появился на свет, у нас ему не оставалось бы ничего другого, как только выбирать между здешними возможностями. Что — sub specie aeternitatis (с точки зрения вечности — лат.) — было неразумно. Так что в Филадельфии сделался из него… биполярный епископ и баста. Если бы он пошел другим путем, то до сей поры мучился бы черепашьим темпом нашей священности. Потому что в небещанских хатах Последний суд всегда является предпоследним. И его главным принципом является доброжелательность. То есть, это принцип совместного ущерба. "Каждому, что его!" здесь переводят как "Каждому то, что наше!".

Небешаны — промежуточная станция сложная. В чешское небо следует идти через чешскую преисподнюю. В соответствии с нашими обычаями, крюк нужно дать изрядный. Недоброжелательность в качестве добродетели; безукоризненность — как пробуждающий подозрения недостаток. И — конечно же — божья кара за это. Потому что все, которые по данным правилам играют, проживают как раз в Пеклицах, словно малюсенькие дьяволята или самые банальные гномы. Это наша специальность. Выглядят они совершенно безвредно, словно самые обычные гражданские лица, но берегись, дорогой мой чехоразведчик! Те анемичные и скисшие рожи, которые у нас ты так часто встречаешь, и бегающий взгляд выдают их безошибочно. Как-то так, еле слышно или мимоходом шепнут они тебе, очень даже буднично, какую-нибудь совсем не радостную новость, чтобы впрыснуть немножечко яду. "Какангелиум", вовсе не "евангелиум" — вот как следовало бы назвать это по-гречески[21]. Это как раз и есть какангелисты наших будней. Всегда у них за пазухой имеется какая-нибудь "кака". Пот без слез. Килограммы кислот и тучи горечи. Страх перед тем, что мы, наверное, должны сопротивляться преисподней, превращает нашу жизнь в ад. Святость же, пускай самая малая, для нашего человека — это ужасный азарт.

Наверное, именно потому все святые у нас приходят поздно. Обходные пути и сложности, блуждания и бесплодные хождения — это наш хлеб насущный. Только лишь в самом конце долгой, ужасно долгой дороги встанут они на чешской горбатенькой горке, чтобы перед глазами у них оказалась чешская деревушка, в которой каким-то чудом никто не снес церковь.

Гус, как уже было сказано, сейчас может находиться на какой-то умеренной возвышенности.

Или же Хельчицкий, что идет за два-три шага перед ним — в качестве чуточку более умеренного еретика. Свои проповеди он провозглашал исключительно о мире. Потому что склоны Шумавы спокойны и не круты. Наверное, именно потому братья Хельчицкого были не только трудолюбивыми, но и спокойными, мягкими людьми. Это и вправду ценная комбинация в нашем уголке мира. Потому-то, весьма скоро им пришлось брать ноги в руки. Через Моравию и Гермгут — до самой Америки[22]. Может быть, это стало примером для Нойманна? В случае Хельчицкого тоже прошло несколько столетий, прежде чем мы догадались поставить ему хотя бы маленький памятничек.

Но, прежде чем покинете Гусинец — и всю Шумаву — еще раз гляньте на долину с родным городком Гуса.

Домики, хотя, в основном, одноэтажные, пыжатся чуть ли не заносчиво: поглядите только, как мы выглядим! Входы в них, в течение столетий неизменные, стоят достойно, будто замковые врата, со сводами, возведенными в соответствии с образцами старинных каменщиков. Родительский дом Гуса, если это и вправду тот самый, излучает мещанскую гордость. А вот окружающая его застройка — в основном готическая. Так что Ян Божий, Воюющий мог бы точно так же родиться по соседству или на следующем углу улицы. Формы и фасады почти что не изменились. Они остались такими же самыми, только сильно осевшими в земле.

Вот здесь человек видит, что "правда победит". Только отсюда тот bon mot Гуса мог попасть в чешский герб и на президентский штандарт, который ежедневно трепещет на Градчанах. Свою непоколебимость и стойкость цитата эта наверняка черпает из здешней застройки. Это уже не хаты, хотя не слишком от них отличаются. Опять же, размер вовсе не означает величия.

А помимо того, правде у нас вовсе даже не легко. Что в хатах, что на Градчанах. Это правда, что иногда она побеждает, но уж слишком редко. Из латинского Veritas Dei vincit мы удалили божественный атрибут и… вновь возвращаемся к лингвистике: у нас, ново-чехов, для определения прошлого и будущего имеется, собственно, лишь одно грамматическое время. Для одного случая одно, для другого случая — другое. Мы настолько сократили давние времена — послепрошлое и предварительное будущее — что могло бы показаться, будто бы мы все желаем иметь уже за собой. А перед собой — как можно меньше непонятных и непрозрачных вещей. Зато настоящее для нас — это истинное эльдорадо. Многослойность и расчленение. То есть, мы различаем состояния: только что начатое, почти что завершенное, возможное для завершения и практически окончательное. Благодаря нашим языковым аспектам, мы видим мир, как нечто, данное лишь частично: мир — это неготовая, переменная форма, и, чтобы стать реальностью, она требует от нас речи. Ибо реальность — это вещь рассказанная, выкованная из слов. Взять хотя бы вот это: правда победит. Означает это только лишь: veritas пока что к этому лишь готовится, потому что, возможно, когда-то уже победила. Но сам акт требует времени и более тщательного анализа. Процесс достижение победы победой не является, он победу не решает, следовательно — и не предопределяет.

А как мы притеснили немцев с их Vertreibung! Мы перевели это слово как "изгнание", а не "изгонение". То есть, именно с помощью вида — образуя подвижную реальность. Относительную реальность. А так им и надо, следовало разработать себе в грамматике виды[23]. Veni, vidi, vici. Вот же удивлялись! На протяжении веков они превратились в реалистов релятивизма. Парадоксально, но именно таким же образом закончилась наша старая борьба с номинализмом и во имя Правды.

Но это еще не все: поскольку мы не знаем артиклей, наш человек никогда не знает, либо — что, похоже, еще более важно — никогда и не должен иметь уверенность, идет ли речь о Wahrheit (правда — нем.) вообще, о eine Wahrheit (некоей правде — нем.) или, возможно, о die Wahrheit (Правде одной и единственной). Гус наверняка имел в виду как раз последнюю. Зато мы без всякого смущения можем думать о любой другой. Жизнь без артиклей, это немножечко типа жизни без обязательств. Кто знает, а нет ли, случаем, какой-нибудь — скажем себе так — еще более победной правды, чем та, которая сегодня здесь вот побеждает… В подобной ситуации жизнь в правде — это как раз забава.

Со всей уверенностью мы можем предлагать ее миру, ведь наверняка это никак не монашеская жизнь. В конце концов, побеждали мы довольно нерегулярно, а по поводу правды с артиклем, хотя всего лишь предположительным (Гус, гуситы), "пострадали" настолько ужасную победу, что с того времени щепотка неконкретности нам казалась чем-то более здоровым. Из правды без артикля мы создавали новый грамматический род. Ну прямо тебе божественный товар! Понятное дело, мы ведь не утверждаем, будто бы правды вообще нет, не говорим мы и того, что правда не умела побеждать, вот только нам хотелось бы знать: в каких обстоятельствах и когда.

Потому-то родилась правда людей, имеющих дачу, и "жизнь в правде" на даче. Не какая-то там особенно безумная и изысканная, но и не нищенская. Облученные светом истории — читай: взрывами и короткими замыканиями наших несчастий — мы весьма неохотно покидаем духоту и жару наших летних домиков, чтобы — будучи похожи на гипсовых гномов в садах — через ограду посмеиваться над подозрительными новинками, которые появляются вокруг, поскольку мы заранее уверены, что те не примутся.

Наши Небешаны опираются на столпах, крепко посаженных в чешской почве. Если бы Маркс был чехом, а марксизм — чешским учением, то "базис" и "надстройка" по-нашему звучали бы: "дача" и "не дача". Вот разве не звучит это несколько по-кафкиански? Ну конечно же. Потому что если из Гусинца вы не направляетесь прямиком в Непомук, а выбираете замечательную окружную дорогу через Писек и Отаву (кельтскую Атву), то совсем неподалеку попадаете в Осек — деревушку с рыбным прудом и хижиной, в которой родился некий Герман Кафка. Его сын Франц превратил чешскую тесноту и депрессию в мировую тему. Потому что чешские евреи, которым Герман наверняка был, жили среди нас в подобных условиях, в этой вот депрессивной и тесной магии близости. Самое большее, два десятка размахов во время сева и баста. То, что кто-нибудь из этого сумел собрать, должно было хватить на жизнь — а могло и не хватить. У кого была халупа, тот был халупником (кустарем — чеш.). Он рос среди побеленных известью стен, спал под балочным потолком на печи и пел про липу на дворе. Он знал все и всех, помнил всяческую чушь и всякую, даже мельчайшую проблему — навечно. В основном: все неудачные шаги, все ситуации, закончившиеся крахом и мелкие случаи. История у нас — это защита всяческих поражений, дань обстоятельствам, анекдот; действия часто без каких-либо причин.

Когда кто-то возвращался с войны — из сражений за Господина Императора и его Семейство — его не приветствовали как героя. Гордецов мы никогда не любим, дальние края для нас странны, а героизм — это игра. Медаль, такая или сякая… Главную роль играло то, а сколько они стоили: в случае инвалидов и ветеранов, которые жили с нами в наших деревушках — в особенности, когда раньше чем-то выделялись. Даже дорогой Радецкий, наш маршал из Радчи, которого судьба забросила непонятно куда — нас, впрочем, тоже (кормил нами пушки) — потерял свой памятник и площадь своего имени. Та, что в Праге, сейчас называется всего лишь Малостранской, хотя и до настоящего времени сердце у нас подходит к горлу, когда звучит "Марш Радецкого". Но уж лучше слишком много осторожности, чем слишком мало. Просто напросто, выиграла другая здешняя правда.

Маршал хижинам никак не соответствовал. В их окружении нравятся неприятности, чем бравада. Тот, что раз позволил пригореть супу (по-чешски polívka), пускай и не известно, в каком поколении, будет Поливкой, и все уже. Смеется над ним сосед Вомачка (vomačka — соус, подливка), у которого, в свою очередь, что-то там не удалось с мясом. Сметана (естественно, "сметана") не разговаривает с Каливодой (мутивода), который где-то и когда-то должен был мутить воду. Зато его дочке нельзя водиться с Пржигодой (přihoda — случайность, приключение, промах), потому что когда-то случилось с ним какое-то неподходящее событие. А ведь имеется еще и Пржикрыл (Přikryl), который чего-то прикрыл.

Только более всего я люблю фамилии, сгущенные, словно девизы. К примеру, Неповим (nepovím = не скажу) или Осолсобе (Osolsobĕ = посоли себе). В том числе Скочдополе (skočdopole = а мотанись-ка в поле) обладает громадным обаянием. До сих пор ломаю я себе голову, ну вот что тот несчастный мог такого сделать. Или то был ужасный трус, который при первой же угрозе убежал в поля? А может его куда-то послали, он должен был чего-то принести и не понял? Говорят же и у нас: "А сбегай-ка в подскоках за чем-то там!". Вот он и скакнул… в хлеба. У этой истории открыт конец, и она заслуживает следующих версий. В атмосфере, в которой Новак или же Новотный представляют собой свежие примеры общественной мобильности, а Свобода, Прохазка (Proházka = прогулка, а еще прозвище императора Франца-Иосифа I) и Поспишил (Pospíšil = поспешил) — не селянин, не рабочий, бродячий подмастерье и обычный бездомный бродяга — все это символы динамики жителей и общин. Хюттлер (от нем. Hütte — хижина, лачуга) так легко в Гитлера не превратился бы. Вождь по фамилии Халупа? От такого и лопнуть от смеха можно.

У нас ему наверняка бы не простили тех лет нищеты в Вене. Разве не проживал он у фрау Закрейс? У Мани Закрейсовой из Полички? А собственно, чего она искала в той Вене? Вместе с братом, в качестве швеи, наверняка ей хотелось "дойти до чего-то лучшего". И достигла того, что уже могла сдать великому вождю маленькую комнатушку. Пану Халупке — Хюттлеру — та наверняка бы нравилась. А раз уже у нее был "Халупка", то почему бы еще и не Кубичека[24]? Ведь они были такими близкими друзьями? Впрочем, кто знает, а насколько близкими? "Халупка" из Шумавы, только из Бемервальда, с ее австрийской стороны, такой себе сиротка, что бы он мог нам сказать… Только у нас ведь слоновая память. А не звался ли он раньше, случаем, Шикльгрубер? Вполне себе приличная фамилия, а он от нее отказывается[25]! К тому же, ему не достаточно Хюттлера, он желает только Гитлера! У нас какой-нибудь Гейдлар, Хейтлар или даже Хейдла может хоть тысячу раз менять фамилию. Мы все время за ним присматриваем. Так что даже гении от своих фамилий не сбегут.

Когда как-то некто Ебавы, талантливый молодой человек, современник Рильке (а в поэзии — его акустический брат), пожелал избавиться от своего проклятия и сделался Бржезиной (Březina = березняк), ничего не помогло. До сегодняшнего дня школьная молодежь хихикает, беря в руки достойные уважения творения поэта, потому что представляет, а что он мог делать там, в березовой роще!

Фюрера у нас вычеркнули бы его чешские связи. Фрау Закрейс, герр Кубичек — для карьеры это прямо мельничные камни. Кубичек, приятель вождя времен молодости, сразу бы нас предупредил. Куба по-чешски — это не только остров Фиделя Кастро, но еще и Якуба с Кубой — то есть, растяпа, увалень, неуклюжий человек. И вот Кубичек, такой себе мини-растяпа, должен был для Вождя Провидения быть юным Гермесом?!

Нет, дорогой мой чехоразведчик, Халупка в качестве чешского тирана — в нашем Heimat (Отечестве — нем.) не привел бы никуда. Только лишь из языковых отношений. Нет, нельзя сказать, будто бы мы полностью устойчивы перед чудищами, только они должны соответственно зваться.

Например, Готвальд! Вот это фамилия, вот это звучит! А к тому же еще и Господь Бог. То самое слово, которое нам известно из наших будничных ругательств: himlherrgott krucinmarjájózef! Мы же хитроумно предпочитаем ругаться по-немецки, чтобы не упоминать имя Господа нашего на родном языке всуе. Мы — народ осторожный. А вдруг Господь когда-нибудь возьмет и появится? Потому мы предпочитаем устроить себе приличную оговорку, и с ним поступаем точно так же, как с Правдой.

В Готвальде звучало нечто высшее! Нечто властное. Вот мы и решили попробовать и выбрали его в свободных выборах, точно так же, как немцы своего Халупку. В конце концов, этот когда-то тоже шатался по Вене, как и его старший коллега. Вроде как существует нечто такое, как Hassliebe: любовь-ненависть. И Готвальд сотворил чешскую тиранию таким образом, что даже Швейка отучил швейковать.

Тогда мы сбежали в частную жизнь — в хаты, халупы, домики. Когда-то мы были горды тем, что могли их покинуть как люди, знающие добродетели цивилизации, теперь же с охотой в них возвращались. Избранный нами диктатор придал нашей жизни решительность и на весьма длительное время старо-новое измерение. С того времени мы и сбегаем в хаты-халупы-домики… Даже нет, мы сбегаем в Священную Халупу, как когда-то на воскресную мессу. Спокойная, деревенская жизнь спасает нас от серости наших не всегда наполненных активностью дней. Вот там есть место героизму чешских самоделкиных! Бунту доморощенных художников и ремесленников. Даже коммунисты не были в состоянии сломить наше новое, "халупное" Я.

В договоренности и пате тех времен было нечто библейское: Quod caesaris, caesari, quod chalupae, chalupam (Цезарю — цезарево, халупе — халупное — лат.). С понедельника до пятницы мы делали вид, будто бы работаем, а с пятницы до понедельника — будто бы отдыхаем. Но при этом все прилежно чего-то мастерили. Мы изображали лучшую жизнь. Здесь даже товарищ Свобода из секретариата партии говорил обычное "добрый день" и позволял обратиться к себе "пан". Но иногда позволял себе вести себя словно Пан, бог стад в идиллической, чешской Аркадии.

Здесь до сих пор мы — Йозефы, Карелы и Ярославы, превращаемся в Пеп, Кай и Ярд, в Йиреков, Ваш и Гонз в том кажущемся чешском эгалитаризме, который лишь на ком-то снаружи способен производить впечатление, будто бы мы и вправду равны друг другу. Только распознать эту тончайшую разницу весьма нелегко, и для этого следует иметь неплохую чешскую голову. Ведь известно, что Ярда Ярде — не ровня, точно так же, как Йирка — Йирке, это только посвященные ничего не попутают и безошибочно попадут на предназначенное место.

Гонза и Вашек — это не только чаще всего выступающие представители нашего вида, но и вообще чуть ли не атланты чешскости. "Глупым Гонзой", который в чешском языке родился на основе южногерманского выговора имени Ганс, я займусь позднее — в главе о чешских сказках, где он играет главную роль. Сейчас же возьмусь за "умного Вашека". Это праобразчик нашей смекалки. Он даже добыл свою позицию символа чешскости в карикатуре, в особенности — наших австрийских соседей. В этом он конкурирует с Михелем — образцом немецкости. В этих карикатурах Вашек носит круглую шапку с узкими полями, а Михель — ночной колпак с кисточкой. Два прототипа истинного братства.

Только Вашек — это нечто больше, чем данный комический персонаж. Это завоеватель, клоун и король. В ранних периодах нашей истории такое имя носили амбициозные и экспансивные князья, правящие старой Чехией между Ржипом и Прагой. Им хотелось побольше славы, то есть всю остальную Чехию, и не важно, чего бы это не стоило.

А ведь за это необходимо было ой как дорого заплатить — либо латифундиями, отданными конкуренции, либо собственными головами. А потом случилось чудо — именно так наши простодушные предки называли передряги, благодаря которым и творится история (то есть, история как катастрофа). Один из таких неотесанных парней огляделся по дальнейшей округе и заметил, что прямо за горами нравы помягче и поприятственней. Так что возжелал он Европы, имея в виду немцев со всей их страной. Немцы — то есть немые люди, в стране немых! Неслыханно! Это что же, они теперь должны были обрести голос?! Этот молодой человек сделался нашим самым быстрее всего оформленным святым. Еще в юном возрасте его собственный брат приказал прибить его к двери церкви. Канонизация в те времена еще не была столь бюрократическим занятием — к тому же наши вообще не имели на нее какого-либо влияния. Просто Европа отметила это убийство, и оно возбудило в ней сочувствие. Она отнеслась к происшедшему как к своеобразной просьбе о приеме в Союз. Ведь если человек становится жертвой желания расширения собственных горизонтов, то в те времена это считалось чем-то вроде испытания зрелости и отваги.

Вацлав превратился в нашего rex perpetuus, вечного короля и покровителя страны[26]. Мы же сделались более мягкими — и более приемлемыми со стороны более широкой и лучшей компании. Очень даже неплохое достижение!

Понятное дело, гораздо более славным сделалось и само это имя. У него имеется сто сорок три различных варианта, побивая рекорды даже в нашем языке, который — в случае уменьшительных имен — действительно не щадит ответвлений, версий и вариантов: Вена, Венуш, Ваша, Вашек, Вашичек — это всего лишь несколько примеров из данной коллекции. И длинная династия наших Вацлавов тянется вплоть до настоящего времени.

Вацлав Гавел и Вацлав Клаус — побратавшиеся типично по-чешски — тому самый лучший пример. Между братоубийством и канонизацией находится напряженный извечный канат чешской политики. Обоим вышеупаомянутым принадлежает еще халупы или же дачи. Вацлаву Гавелу — на севере страны, в царстве Рыбрцула, духа Карконошей и сказок. А Вацлаву Клаусу — наоборот, на юге, неподалеку от Табора, цитадели наших гуситов тех времен, когда Правда еще у нас побеждала, и наши предки создали новый Иерусалим.

Да, кстати: история летнего домика Гавела — это вершина нашей истории подобного рода святынь. Место это называется Градечек. Между этим Градечком и Градом[27] разыгралась великая пьеса драматурга, осужденного и президента. "Из Градечка в Град и обратно" — именно так могла бы она называться. Здесь в Градечке агенты из президентской охраны заменили агентов безопасности, которые раньше следили за Гавелом как за диссидентом. Эту "халупу" проклинали и возводили в ранг святыни; здесь словно "инь" и "янь" переплелись оба сгущения чешского "дао" в форме символа нашей неуничтожимости.

Потому только теперь, мой храбрый чехоразведчик, я позволяю себе дать тебе урок того, как правильно выговаривать священное имя Вацлава. Ибо наши уши вянут, когда его калечат. Оно никак не "Ваклаф", как тебе может казаться. И ни в коей мере это ни Вачлаф, ни Вашлаф. Не думай сейчас о немецком языке, а вспомни про lingua franca наших времен и прояви хоть чуточку love. Это акустическое сердцевина, буквально столп Вацлава. А перед love прибавь известное сокращение известной тебе[28] газеты WAZ ("Westdeutsche Allgemeine Zeitung"). Таким вот образом ты обрадуешься своим усилиям и порадуешь сердца здешних WAZ-LOVЕ-ов. И не только сердца.