Чехия. Инструкция по эксплуатации

ПРАВДА ВОСПОЕТ

Когда сорок лет назад[105] закончилась Пражская Весна, в атмосфере похмелья после вторжения получила начало очередная дискуссия на старую тему: чешская судьба.

Два писателя спорили о том, уникальным явлением или фарсом была наша попытка приклеить человеческое лицо к оддному из "измов".

Милан Кундера считал, будто бы это было что-то исключительно значащее. Угадать всемирный тренд — это шанс для малых народов, именно это оправдывает их существование и образует привлекательность.

Вацлав Гавел резко возражал: мировые тренды — это всего лишь иллюзия, если собственный дом не в порядке. А этот наш дом находится в катастрофическом состоянии уже с 1948 года! Давайте поначалу уберем в своем доме!

Оба впоследствии защищали собственные тезисы. Кундера в Париже как писатель с мировой славой (в нашей стране эту славу ревниво приуменьшали); Гавел в заключении, как автор и политик, а под конец — в качестве нашего президента в Праге на Градчанах.

И концепции, скорее всего, не изменились. Кундера — мораванин — любил правду в настоящем времени, Гавел — чех — в будущем времени. Все эти дебаты на земле никогда урегулированы не будут, и даже на небе (или в той чешской деревушке там, наверху, которую мы называем Небешаны) они кончаются, чаще всего, отпущением грехов. Но для нашего путешествия через Моравию за последствия отвечает Милан Кундера. Как переводчик правды моравского типа. Ведь здесь любят как раз такую, в случае которой вовсе не требуется, чтобы она вначале победила. Поэтому люди здесь более гордые, они любят, скорее, легкость, умеют забывать и знают, что это излечивает. Забывать и прощать — это ведь соединяется друг с другом. Правда, в каком-то смысле, уже победила здесь, а поскольку у нее нет обязанности постоянно побеждать, ее можно иногда даже спеть.

Чешский чех, привыкший к нашей опере-буфф о "Проданной невесте", говорит: klid (спокойствие), а если дойдет до чего, всегда он bierernsr (пивно-серьезный). Чешский мораванин живет более драматично, но разговаривает радостно, когда же нападет на него печаль, тогда бывает weinselig (винно-блаженный). Разница между моравским Масариком и чешским Бенешем является тому наилучшим примером.

А еще — разница между чешской деревенской оперой и ее моравским соответствием, то есть между "Проданной невестой" и "Ее падчерицей". Во второй — творении Яначека — деревню не слишком обожают. Бабушка (святая старушка у чехов) здесь даже убивает. Жених здесь не покупает себе невесту, речь, скорее всего, для него в искуплении в религиозном смысле слова. Он не отважился бы прославлять обмана, даже если бы то была "всего лишь хитрость". В "Енуфе", той самой "искупленной невесте", точат ножи, у любви здесь телесное измерение — ну а в кабачке подают и прославляют вино.

Но в одном плане и чехи, и мораване одинаковы: оба напитка здесь обожаемы в своей уменьшительной форме — как пивко и винцо (pivečko и vínečko). Нам уже известно (из долины Бабушки), что нечто уменьшенное и малое у нас частенько означает особенный род величия. Бабуля, то есть Kleinmutter — по сути своей означает Grossmutter, а наша Kleinmutter ни в коем случае не маленькая, а вдвойне могущественная. И, внимание — в том числе и наша робость, то есть Kleinmut, это часто Hochmut, то есть величие или даже гордыня. Иногда поглядите на это поближе сами.

Как пивко, так и винцо, хотя это и уменьшительные определения, обеспечивают нам единство страны, безотносительно того, что и где пьется…

Среди многочисленных моравских песен о вине имеется одна весьма особенная. Текст у нее простой, зато философия ой какая комплексная. Я имею в виду "Vínečko bílé a rudé". Здесь тоже важна величина. "Винцо" — это не какое-то там мини-вино, а только супервино, вино вин. Первец сообщает нам нечто чрезвычайно простенькое:

Любовь здесь выпуклая, обильная: красная и белая.

Дорогой мой čechnfrojnde (друг Чехии — лом. нем.), вот в этом месте ты обязан превратиться в mérenmajstra (сотоварища Моравии). В гимне Сметаны само небо предоставляло питье. А все печали и хлопоты, в свою очередь, местным казались, как оно в Чехии и бывает, земного происхождения. Бог посылает своим чехам пиво в знак утешения. То есть, он дает им нечто вроде sedativum (здесь: успокоительное) для здешней любви к ближнему — в противном случае люди друг с другом бы не выдержали.

В моравской версии напиток родом от mílé (и милой, и любимой одновременно), только это вовсе не успокоительное средство, а вовсе даже excitans, то есть как нечто совершенно противоположное — как средство возбуждающее. И вино, и милая прекрасно соединяются. А пиво и невеста? Марженка бы погнала Еника тряпкой, если бы он назвал ее "мое ты пивко".

В Моравии — впрочем, как и в других светлых и наполненных воздухом странах — истина находится в вине, то есть, in vino veritas. К тому же, она не только белая, но и красная. И эта истина singt или же поет, только эта истина совершенно не истина от пива.

Если кто познает эту поющую истину, должен забыть песни о Бабинском или Ябурке. В ушах музыкального мораванина они звучат ужасно жестко, после чего он чувствует себя словно та пушка, которую ládo- ládo- ládo-чем-то там заряжают. Он с нетерпением ожидает, когда же, наконец, появится какая-нибудь ритмическая идея, каденция или просто что-нибудь интересное или просто зацепка. Мораване не ценят симметрии. Лидийские лады, пентатоника пусты, флейта Пана, цыганские оркестры — здесь лишь обозначили свои следы. У какого-нибудь баритона в сопровождении хора, у которого не имеется собственной партии, и который только лишь чего-то там мужественно бормочет, в Моравии никаких шансов никогда не будет. Здесь поют теноры, соло и упорно. А если к ним и присоединяется хор, он делает это на собственный риск. Певица здесь тоже героиня, а не какая-нибудь первая наивная или же комическая сиротка. То есть, песни показывают пространство, перспективу, обширность и чувства.

Боже, какие же великолепные битвы мы здесь проиграли! В качестве маркоманов (или мархоманов?) десятки лет мы устраивали неприятности славному Риму, пока тот не потерял терпение. В качестве великомораван мы создали здесь державу, которое некоторые словаки называют Великой Словакией. Как чехи мы подло предали своего великого короля Пржемысла Отакара. На Моравском Поле или же под Сухими Крутами, маленькой деревушкой, где и имела место та печальная битва… Но никогда не простили "предателям Габсбургам", которые, благодаря победе в этом сражении, могли начать династическую карьеру. (Хммм… если бы мы знали, как Фердинандов клонируем генетически, то наверняка сражались бы лучше и показали бы нашу старочешскую верность и отвагу!).

Ну а потом, уже как австриякам, нам хорошенько надрали задницу под Асперном и Ваграмом. Дарителем всех тех подарков был некий Наполеон корсиканец, которому мы помогли еще и в следующей супербитве — у нас, в Моравии. То было одно из наших наиболее славных поражений. Место это носит имечко Славков, но во всей остальной Европе его называют Аустерлицем.

Для меня это название более приятно: в Аустерлиц я слышу некое "oster", потоки и разливы этой местности. Когда-то давно здесь должно было находиться какое-то "osterlo" — то есть место, в котором пробивается, просачивается вода — еще до того, как здесь появились мы как некие остерлоты. Ну и, конечно же, мне нравится еще, что Остерло как-то соответствует Ватерлоо. Nomen est omen! (Имя — это судьба — лат.). Свежеиспеченный "император французов", которого качество почвы интересовало исключительно с военной точки зрения, желал нанести такой удар более опытным "императорам милостью Божией", который бы гарантировал ему очередной десяток лет власти. То есть, с точки зрения нынешних сроков пребывания у власти — чуть ли не вечность. Начало битвы в плотном, сыром и холодном тумане вовсе не обещало успеха. Но француз был храбрым и молодым, армия его любила и верила в его гений.

Мы, подданные своего исторического императора, прятались на возвышенностях возле деревушки Праце и считали, будто бы находимся в лучшем положении. И действительно — с точки зрения генерального штаба — наверняка были, по крайней мере, до тех пор, когда дневное солнце не пробило туман, и нашим глазам не показался необыкновенный вид: австрийская империя рассыпалась. И царь всех россиян, наш дорогой союзник, искал какое-нибудь плечо, чтобы можно было бы на нем выплакаться. Правда, его огромную державу так легко нельзя было четвертовать, но, даю честное слово, в торец он получил ужасно.

А мы, чехи с моравами, не могли прийти в себя от изумления. Француз, правда, немного пустил нам крови, но и дал живительный урок. Ибо, вы только поглядите: наш Франц, император милостью Божией и другими Божьими благоволениями, теперь обязан колотиться на первой попавшейся повозке к сопляку, который буквально еще вчера был обычным кадетом, а теперь вот милостиво ожидает его у костра в воинском лагере, окруженный такими же мелкими людишками, но, вместе с тем, могучими, такими как маршал Мюрат — родом из трактира; маршал Бернадотт — потомок провинциального нотариуса и так далее… Что за замечательный вид, когда такие вот пролетарии отдают команды всяческим герцогам, графьям и прочей шушере. И не один Батя, Трефулка или Кундера, многие Вацулики или Масаржики (Масарики)[106] в воинских мундирах заметили это и подумали про себя: так ведь я такой же замечательный! Дайте только родить нам подобных сыновей!

Это здешнее исключительное богатство, обходящееся без мифов и мучеников, зато порождающее людей отважных и поцелованных музами, все так же привлекает меня заново. Эта вот страна с ее пространством и светом — вот наше окно в Европу, которое никогда так и не разрешило себя закрыть. Это южная, солнечная сторона нашего дома. В других направлениях мы строили, быть может, более амбициозно или претенциозно, вот только кое-что из этого нужно было разрушить и снести — какие-то аркады или ниши, массу украшений — но в этом нам везло.

Да и Морава — теперь я говорю о реке — награждает нас за то Моравское Поле полям Моравии — песками и невысокими холмами, на который возрастает виноградная лоза. Дающая нам и красное вино — единственное, выдерживающее конкуренцию и творящее философию красно-белого гимна в честь этого напитка. Глядя через это южное окно, человек сразу же в большей степени осознает свое существование, ибо существовали ведь и другие. Иногда, правда, появляется горькая мысль, что не всегда мы поступали столь морально и великолепно, как хвалимся. Например, когда глядим на Погоржелице, где лежат закопанные наши немцы — наши жертвы[107]. Свобода Года Господня 1945 началась с мести. Так что ничего удивительного, что свобода эта потом была такой короткой[108].

И, прежде чем вы покинете нашу страну, один вечерок стоило бы провести по-моравски. Лучше всего, в каком-нибудь винограднике, с ласковым небом над головой и с неглубокой долиной спереди. Здесь пахнет виноградными гроздьями, цыкают сверчки, и поет истина без истерик. Лично я предлагаю Бзенец.

Дело в том, что как раз здесь должен был находиться знаменитый замок Бусинец (подумайте о Бусенто в Италии), могучая твердыня, которую тысячу лет назад захватил князь с "типично чешским" именем Уодалрих, чтобы выстроить фундаменты будущего плодотворного единства побеждающей и поющей истин. Единству удалось выжить, хотя гуситы во имя первой истины сравняли потом замок с землей. Можно было бы сказать, что у поющей истины оказалась большая стойкость. Ведь тут имеются песни, которые прославляют давний "старый замок". Понятное дело, имеются здесь и легенды с тайнами, с этим замком связанные. Как будто бы он исчез только вчера. Маленькая часовня, которая во времена барокко заменила громадное строение, не пережила последних дней войны, в отличие от рислингов и бургундских сортов винограда.

Винные подвальчики закопались в твердом песке озера времен третичного периода, в нем полно окаменелостей пресноводных раковин. Правда, их иногда извлекают на поверхность. А эта вот благородная плесень на стенках и на своде дает нам почувствовать, что мы заползаем во внутренности земли. Раньше такие подвальчик называли plže (улитки). Это один из тех случаев ломания языка, в которых l или r играют роль гласного звука. Но, возможно, речь идет о древнем, праславянском слове rils, то есть "большое, заплесневелое место". В центре земли не холодно, постоянные двенадцать градусов круглый год.

По мнению чешских чехов, здешние люди во время пения "вкручивают лампочки". Потому что для нас, пивных болтунов, жестикуляция местных певцов излишне экзальтированна. Только вот здешние люди, то ли молодые, то ли пожилые, выступают как такие, у которых имеется что-то на сердце, а следовательно — и в горле. Руки поднимаются над головой, скорее, в сторону шеи, а ладонь раскрывается, словно бы срывая зрелый плод с невидимого дерева. Так что, когда уста выпевают слова, тело движется в ритм песни, словно бы желая, чуть ли не религиозно, сказать: вкушайте меня все желающие, а так же то, что я сорвал.

А жестикуляция эта обладает еще одним явным посланием: перед вами стоит человек — не ворчун — человек, знающий, что вечные жалобы бессмысленны, равно как и неустанное бунтарство в качестве стиля.

Присаживайтесь! Лавка гладенькая, в столе кое-где имеются углубления. Возможно, что здесь вы похвалите если тот способ, каким вас я сопровождаю по Чехии, то, по меньшей мере, вкус этого бокала рислинга. На бутылках видна не всегда понятная надпись "archiv". Но это никак не символ какой-то нудной бюрократии, а обозначение удачных годов. Взять хотя бы этот: 1977.

Меня всегда радовало то, что год объявления Хартии '77 был удачным годом для виноделов. И кто бы мог представить, что когда-нибудь в этом подвальчике будет сидеть президент уже объединенной Германии с феодальной фамилией Херцог. До того здесь сиживали другие.

В том числе и поэты, как пристало для винного подвальчика. Например, Скацел, лирик из Брно, по имени Ян, тексты которого мастерски переводит на немецкий язык Райнер Кунце. Здесь, в 1977 году, Скацел строил шутки на тему моравского гимна. Он говорил, это такая пауза мкжду чешской и словацкой частями федерального гимна. Между "Kde domov můj" и "Nad Tatrou sa blýska" — боевой песнью, предсказывающей возрождение словаков словно электрический разряд. Но, прежде чем вспыхнули молнии, были две-три секунды тишины, и как раз-то здесь и открывалось пространство для моравской авторефлексии.

Сегодня, когда нам уже известно, "где дом мой", и когда над Татрами бушуют молнии уже суверенных гроз, видение Скацела все так же увлекательно. Я до сих пор еще слышу ту паузу, хотя теперь после "Kde domov můj" уже ничего не звучит. Но ухо все так же слышит старый шанс. Возможно, это место для родственных песен будущей Европы, в которой истина уже станет спокойной, поскольку ей уже не нужно будет побеждать. Она будет только петь…

День солнечный, я же еду в Вену… По делам Чехии, в качестве ее посланника, полномочного посла. Вот она как теперь сплетается: изгнанник-посланец, Экселенция как экзистенциальное существование. Чешское посольство находится там во дворце неподалеку от Шёнбрунна. Двадцать лет назад Чехословакия сделала меня изгнанником. Тогда я ехал как раз через Вену и остановился у приятеля, писателя Павла Когоута, которого выбросили из страны за несколько лет передо мной… Он хотел показать мне австрийскую столицу, а так же Шёнбрунн с его Глориеттой. Когда мы возвратились с прогулки, жена Павла сказала: "Погляди, вон там, слева, как раз за теми деревьями сидят те самые свистуны-шипуны, которые выбрасывают нас сюда!". Я не очень внимательно глянул в сторону сада, но ничего там увидеть не мог.

Теперь же ворота дворца открываются, но уже нет никаких свистунов-шипунов. "Господин посол, — обращаются ко мне, — ваша сегодняшняя почта". Мне принесли кучу писем и открыток, а среди них — одна детская: "Приеду тебя поведать". Это пишет мой внук, и от него сбежала буква "р". Зовут его Адамом, как начало всему. Ну а фамилия его — Ябурек, в знак того, что нас не уничтожить.

Бонн 1998 — Прага 2009