Чехия. Инструкция по эксплуатации

КРАСАВИЦА И ЧУДОВИЩЕ

… Среди всех тех новых чешек появилась девушка с "красотой эфеба" и с "прической, как с полотен прерафаэлитов", за которой с восхищением поворачивался даже монокль самого элегантного пражанина тех времен, имперско-королевского наместника графа Туна. Это должно было происходить На Пржикопех, шикарной немецкой улице на правой стороне нижней части Вацлавской площади. В свою очередь, с левой стороны площади проходила Фердинандка — нынешний Национальный Проспект (Národní Třída) — по которой прохаживались чехи и чешки.

Переход с одного "брода" на другой тогда был сравним с переправой через реку или, еще лучше — словно переход по мосту (Na Můstku) из одного мира в другой.

Эту милую девушку с мальчишеской красотой и ренессансной прической звали Миленой Есенской. Для чехов, одаренных исторической памятью, ее фамилия и вправду что-то значила. Одного из ее предков приказал казнить габсбургский император, в честь которого тогда еще у нас называли много улиц. Фердинанд II Габсбург, победитель под Белой Горой, почтил свой успех ритуальной казнью. Будучи любителем Правды, он заботился о том, чтобы воцарилась только лишь его: Единственная, Истинная и Католическая.

Ян Есениус же — в свою очередь — был протестантом. А вдобавок еще и ректором Карлова Университета, врачом и красноречивым человеком. Он провел первое в Чехии публичное вскрытие человека, чтобы своими глазами убедиться, как же мы сложены, а не просто верить старым книгам. За это его потом публично резали на кусочки на Рынке Старого Города. В первую очередь, ему вырезали язык (а он был превосходным немецкоязычным оратором), затем отрубили правую руку (якобы, по причине клятвопреступления). Под самый конец — голову, потому что она была умной — и речь здесь шла о том, чтобы она как можно дольше глядела на все эти муки. И, как будто всего этого было мало, набожный повелитель пожелал еще и четвертования. Габсбург был не только набожным, но еще и скрупулезным — он лично проконтролировал каждую деталь. Останки Есенского были потом развезены по городским рогаткам..

Европа задрожала от ужаса; даже и для тех жестоких времен наше восстание было покарано с превышение каких-либо тогдашних стандартов — публичной казнью такого множества чешских господ. Зато чешские не-господа стали чужеземцами в собственной стране и попали в "испанские деревни". Новые господа их не понимали, потому и создали эту идиому. То, что в Чехии мы называем "испанской деревушкой", тогда было чешской деревушкой. Есенский на все это уже ничего сказать не мог, поскольку без языка трудно что-то говорить, тем более — протестовать. Вот только его голова получила какой-то шанс. В железной корзине на старомейской башне Карлова моста она свидетельствовала о новом гуманизме в Праге, пока, вместе с черепами остальных убитых, ее не захоронили не католические шведы, которые ненадолго захватили часть города.

Другой Ян Есениус, отец Милены, чувствовал себя очень глубоко связанным с той историей, хотя прямая линия рода, тянущаяся от знаменитого хирурга — это, скорее, семейный миф. Он демонстративно разговаривал по-чешски и в Прагу прибыл с решением ликвидировать отсутствие державности и господства чехов. В те времена это требовало большего таланта и осторожности. Вскоре он стал профессором того самого университета, в котором преподавал его предполагаемый предок. Правда, университет тогда носил имя не Карла, а Карла-Фердинанда — упомянутого педанта казней. Только Есенский номер два был решительно настроен этот испорченный зуб удалить. Вырвать его с корнем. Все это потому что имел пользующийся большим успехом стоматологический кабинет. Но еще, благодаря приданому своей жены — дочери инспектора всех чешских школ. Так что он карабкался вверх как в профессиональной, так и политической жизни. Он был воинствующим националистом. Немцев и евреев терпеть не мог от всего сердца, в чем походил на многих своих современников. Но, в отличие от них, он восхищался аристократией, независимо от того, на каком языке она разговаривала. Он совершенно не чтил избушек на курьих ножках, поскольку знал: никогда из них не получится замков. Еще он был денди, модником, пользующимся успехом у женщин. В особенности, студенток, но так же еще жен приятелей и пациентов.

Еще, вроде как, он был последним пражским дуэлянтом. Наша присказка "придурки то явно были, ножи в карманах тащили!" не была из его репертуара. И в бою он, вроде как, проявил себя с наилучшей стороны. Гораздо хуже было с ролью мужа и отца. Для Милены он был, скорее, соперником, чем партнером. А после быстрой смерти жены (трагедия не слишком его потрясла) еще и кем-то таким, кому следует себя противопоставить, если желаешь его привязанности.

Еще юной девушкой Милена пережила кое что, увлекавшее ее в отце до самой смерти. Тогда они жили практически на стыке Пржикопов и Фердинандки, где оба прогулочных маршрута часто превращались в место боя. Это было место, где встречались две демонстрации националистов, между которыми с трудом втискивался полицейский кордон. Как-то раз в такой вот наполненной напряжением ситуации Милена стояла в окне, выглядывая отца, которому пришлось пробираться сквозь возбужденную толпу. Неожиданно прозвучали выстрелы, и все бросились либо на землю, либо бежать. Один только Есенский стоял, выпрямившись. Выглядел он будто скала. Во всяком случае, так тогда казалось его дочери.

Склонился он лишь затем, чтобы перевязать раненного. Впоследствии, перед лицом собственных сложностей, Милена вспомнила эту сцену и описала ее. Она стала моделью для ее поведения. В особенности, в период оккупации, когда окружающие люди станут убегать, прятаться по норам и доносить, Милена останется выпрямленной.

В период дозревания и молодости, тем не менее, она испытывает потребность встать лицом к лицу и сражаться, в том числе — и с отцом.

Так что нет ничего удивительного, что когда Кафка встретил ее, она представляла собой полную противоположность женщин, с которыми писатель до сих пор контактировал… Именно ей он писал страстные, полные обожания письма. Перед тем ему нравились предусмотрительные дамы — мамаши in spe (в надежде — лат.). Во всех его обручениях — не обручениях скрывались скука и бесполость. Милена же не знала в своем доме "rechtszaffenheit" (праведность — нем.), зато пережила многочисленные отцовские эскапады.

Даже через много лет Милена будет рассказывать о том, как отец вошел в комнату, в которой умирала мать, чтобы забрать оттуда букетик фиалок, потому что рядом, в его кабинете, сидела красивая пациентка. Так что она давила отца собственными эксцессами: клептомания в самых лучших пражских магазинах и векселя, незаконно выставляемые на его имя. Как-то исчезает ценная коллекция монет, в другой раз — обезболивающие средства из кабинета отца. Студенты или ассистенты Есенского время от времени появляются в его элегантных костюмах, ну а аферы дочки часто становятся темой злорадных комментариев. Случаются и типичные последствия. Тогда уже папочка, врач с многочисленными связями, не может отказать в помощи, так для него важна и собственная репутация.

Или, к примеру, знаменитая дружба со Сташей Йиловской, соученицей и советницей. Кафка об этой дружбе пишет как о духовном союзе, но пражские сплетни говорят о "сапфическом любовном союзе", мотивированном восхищением к Оскару Уайльду, творчество которого оказало большое влияние на поколение Милены. Осужденный за содомию (так тогда называли гомосексуализм), он должен был отсидеть приговор, а чешский перевод его тюремных Баллад очаровал не одну только молодежь. "Всякий мужчина убивает то, что обожает" — чешский перевод был несколько корявый. Ученицы из "Минервы" — первой гимназии для девушек в старой монархии — наверняка искали женский вариант такого вот понимания чувств: "Любящая женщина мучает своих любовников пытками".

В случае Милены, так, по сути, и было. Ведь она знала, что ее новый объект чувств смертельно ранит отца. Эрнст Поллак, германский еврей и литератор! Квинтэссенция всего того, что Есенский терпеть не может. "Бездельник из кафешки", бумагомарака и болтун! Человек, пишущий о тех, что пишут. Или же о том, что можно было бы написать, если бы писалось. Он просиживает в кафе "Арко" напротив вокзала — Сегодня это "Прага-Центр", а тогда "императора Франца-Иосифа" — и строит из себя важную особу. Карл Краус — венский пересмешник, но родившийся в чешском Йичина — саркастически напишет об этом месте, в котором: es brodelt, es kafkat, es kischt[54]. Народ в "Арко" и вправду "бродит", пьет кофеек и обменивается "кишами".

Эта звуковая и живописная игра слов по-немецки передает бульканье, болтовню и шипение, но не говорит о каком-либо "поллаковании" (es pollakt). Просто литературный талант молодого человека никто не воспринимал слишком ernst, то есть серьезно. Только самого Поллака это особо и не беспокоит. Ему кажется, будто бы времени у него предостаточно, вот он его и расточает. Причем, демонстративно, как частенько поступают молодые и милые расточители.

Но Милена желает выйти за него замуж. Она бывает в "Арко" среди "арконавтов" — как называли тогда пишущих по-немецки творцов еврейской Праги — только для того, чтобы увидеться с ним. Но вскоре обращает внимание на тамошнюю литературную лигу и отмечает, что в этом месте действуют иные принципы. Здесь решает не национальная цель, но ценность текста сама по себе. Эти пражане не выражают национальный пафос, столь распространенный в находящихся неподалеку Немецком Доме или в Городском Представительском Доме. Здесь не национализируют ни мир, ни реальность, мир здесь поглощают, а язык является инструментом коммуникации — метафор, но не команд.

На Есенского новый партнер дочери действовал словно красная тряпка на быка. Милена все это обязана обдумать в элегантной лечебнице для психически больных. Когда она все так же желает Эрнста, и возраст ей это позволяет, отец, правда, капитулирует, но ставит условием, что Милена должна убраться из Праги. Если она желает получить немалое приданое, ей придется сменить адрес. Поллаку нравится Вена.

Туда же перебирается множество таких, для которых Австрия — это стиль жизни. Но война близится к иному концу, чем это только что выглядело после заключения мира в Брест-Литовске[55]. Вена высыхает, равно как и счет молодой пары. То, что выглядело как инвестиция, сменяется банкротством. К тому же в Праге Милена была "панной Есенской", а здесь она Frau Pollak, то есть, nobody или еще хуже. А "Херренгоф" — это не "Арко", а всего лишь кафе в центре города, иронично прозванное "Хуренгоф"[56]. Да, сюда приходят писатели, но и дамы слишком подозрительного поведения, к молоденьким девушкам здесь не относятся, как к эфебам. Официант не зовет ежеминутно: "Телефон пану Поллаку!", а только очень громко шепчет: "Herr Pollak, heute mussen Sie zahlen!" ("Герр Поллак, сегодня уже вы обязаны заплатить — нем.). Так что господин Поллак начинает интересоваться более обеспеченными приятельницами.

Милена страдает. Она, грация и countenance (здесь: самообладание — англ.) в одном лице, теряет уверенность в себе и заглатывает бутылочку таблеток. Все должно было стать концом отхода от иллюзий и одиночества. К счастью, ее удается спасти и воскресить, так что она задумывается над тем, а нельзя ли жить проще. И не существует ли что-то такое, за что человеку можно уцепиться, как виноградная лоза за подпорку.

В конце концов, она начинает писать журналистские тексты, а через еще какое-то время — переводить. В письме она обращается к человеку, которого еще по Праге знает как автора любопытных текстов. При этом она руководствуется собственной оценкой, поскольку литературный истеблишмент Кафку до сих пор еще тестирует. Она же читала его "Приговор" и уже нашла для него чешского издателя. Какое-то время требуется на то, чтобы узнать, что автор пребывает в Мерано на длительном лечении. Милена посылает ему просьбу о согласии, он же — хотя это замкнутый и робкий человек — довольно быстро отвечает ей: "Да".

Он даже помнит, что как-то видел ее в "Арко" и туманно вспоминает, как она направлялась к выходу среди столиков кафе: "…ваша фигура, ваше платье… все это меня заинтересовало". Милена — первая и последняя женщина, которая обращается к нему, как к интересному человеку и исключительному писателю.

Только у нее во всем этом имеется свое эгоистическое намерение: наказать Поллака. Суровый судья всех писателей должен ведь узнать, с кем переписывается его собственная жена. И тогда, наверняка, ее акции возрастут. Ибо принцип любви Милены прост: удар за удар, поцелуй за поцелуй. В свою очередь, Кафка признает принцип любви на расстоянии. Его официальная невеста желает этот принцип нарушить. Она домогается свадьбы, а Франца это пугает. Зато Милена высвобождает его фантазию. Хотя он не мог не знать о ее ранних аферах, пока что видит одну лишь ее "девичесть". "Вы такая madchenhaft, — говорит он и прибавляет: — ничего подобного до сих пор я не видел". Словно совершенно уже забыл, что писал в предыдущем письме о ее фигуре и одежде.

Милена для него является чистой красотой, когда же она протестует, что, быть может: "да, у меня привлекательная внешность, но я уж наверняка не красавица", дальше он уже не слушает, а только творит из нее Красавицу, то есть — La Belle. Ему необходимо возвышенное существо, на которое он мог бы глядеть, как и следует, то есть — снизу вверх. Ему необходима диспропорция. Только таким образом он может превратиться в создание жалкое и низкое. В Чудовище, то есть в — la Bête. Итак, роли розданы. Милена как intacta становится символом чистоты, он же символизирует все грязное. В Дневниках он прямо называет ее "Мать М" — и это никакая не расторопная мамочка, а определение Девы Марии.

Когда Милена говорит: "Два часа жизни — это больше двух страниц букв", Кафка очень осторожно, но решительно, корректирует ее: "Писательство, возможно, и беднее, зато более выразительнее". В его версии La belle et la bête чистота жизни является чистотой текста.

Французская сказка рассказывает о превращении зверя в человека благодаря любви.

Кафка тоже желает в это верить. Свои письма Милене он пишет с огромным воодушевлением и интенсивностью, но он давно уже создал свой собственный, великий рассказ. В новелле "Превращение" герой по имени Грегор Замза просыпается как насекомое. Милена эту новеллу тоже читала.

Наверное, потому в одном из писем к ней появляется тот же самый мотив:

"В шаге от меня опрокинулся на спину какой-то жук и не мог встать на ноги!". Потому что он как раз читает письмо от Милены, потому ничего этого и не замечает. "…только лишь ящерка обратила мое внимание на идущую вокруг меня жизнь (подчеркивание Й.Г.). Ее дорога вела через этого жука, который уже совершенно не двигался, но это не было результатом какой-то травмы… а всего лишь особенный театр обычной смерти. Ящерка переступила через него и поставила его на ноги, он же какое-то время еще притворялся мертвым, но потом, как будто ничего и не произошло, начал убегать вверх по стене дома. Таким образом, он прибавил мне храбрости, потому я поднялся и начал писать Вам…".

Милена понимает все это буквально. Она знает, что в его письмах не обнаружит "ни единого слова, которого бы тот хорошенько не взвесил". Но чувствует в этом вызов, хотя, в отличие от него, всегда действует спонтанно. У нее крайне витальный характер. Как-то раз, еще в Праге, она не совсем точно договорилась с одним из своих женихов, который ожидал ее на другом берегу Влтавы. А поскольку до моста было довольно далеко, она прыгнула в воду и переплыла реку.

Теперь она желает встретиться с Кафкой. Только он отстрачивает такую встречу. Дистанция ему нравится, поскольку человек в собственном воображении может творить для себя образы. И самого себя, и отношений. Но перед непосредственностью чешки у него нет никаких шансов. В конце концов, он позволяет заманить себя в Вену. Совместно они проводят четыре дня, хотя и не вместе.

Вскоре после того в Праге появляется сделанный Миленой перевод очередного текста Кафки: Unglücklich sein. Хотя немецкое название не уточняет пол несчастного лица, для Милены ясно, что речь должна идти о "Несчастном". Это никак не ошибка, но определенная интерпретация. Не следует забывать, что чешский язык предпочитает пол. Скорее всего, для Милены венский опыт нечто определил, только ведь она же не фаталистка.

Кафка после Вены тоже, как будто почерпнул энергии. Он наконец-то сорвал собственное обручение, уставший от того, что оно слишком затянулось, но и от высказываний отца, который откровенно терпеть не мог будущей невестки. "Уж лучше сходи в публичный дом…!", — советовал он сыну. Тот в ответ написал ему письмо на целых сорока четырех страницах, но так никогда его и не отослал. Речь вновь шла о "выразительном писательстве", а не о "выразительной жизни", то есть, "Письмо отцу" могло начать глобальную критику патриархальных нравов, продолжающуюся до сегодняшнего дня.

Вскоре он доверит эти тексты Милене вместе со своими дневниками и рукописью романа "Америка". Все тексты будут сбережены, вопреки старинной истории о пропавшей коллекции монет. Франц Кафка знал, кому доверить свои истинные сокровища. Она же спасет и "Письма Милене". В отличие от отправителя, который не сохранял писем от других лиц, она знала, что с его письмами обойдется и без своих.

Потому Кафка по-настоящему ее желал и даже строил какие-то супружеские планы. "Зарабатываю я не слишком много, но для нас двоих, думаю, будет достаточно". Она же, все же, колеблется, хотя вовсе не по причине денег, а только лишь фатализма. "Волшебный василиск", как говорили про Поллака, все еще оказывал чародейское влияние. Он околдовал Милену, как и многих женщин до и после нее. Этого соперника нельзя исключить из игры посредством корреспонденции. Хотя в его внешности не было ничего необычайного, но особым обаянием он мог привлекать женщин, как простых, так и обитательниц салонов.

Так что теперь, в свою очередь, предпочитает любовь на расстоянии. Она лавирует, играя в древнюю чешскую двойную игру: собственно говоря, я люблю вас обоих. Все вы замечательные ребята. А может, еще подождем?

Жизнь по правде без артиклей более свободна. Разрешение и отрицание тогда находятся в начале предложения. Каждый довольно быстро может узнать, что его ожидает. Но немецкая грамматика Кафки помещала отрицание в самом конце. Так что нужно было ожидать, как закончатся дела. Вдобавок, Кафка был мастером параграфов. Он чтил закон и Писание. Ветхозаветная суровость, возможно, его и мучила, но он относился к ней серьезно.

Потому-то Йозеф К. и Йозеф Швейк ровесники, но не спутники.

Кафка, как приверженец ясного писательства отказался от остальных жизненных свобод. Он не поддался эротике "измов", как многие его современники. Они без особого сопротивления устраивали загулы с национализмом, социализмом или коммунизмом. Кафка зато оставался несгибаемым, чем походил на Есенского и чем, наверняка, тоже очаровал его дочку.

Потому она осталась ему верной.

И это даже после Ческих Велениц, куда окончательно ей удалось сманить Кафку. Эта маленькая деревушка, в которой они встретились в августе 1920 года, располагалась на вновьобразованной чехословацко-австрийской границе. Их свидание должно было затушевать нехорошие воспоминания о пребывании в Вене, тем временем, оно привело к расставанию.

Все это, несколько, выглядело так, будто бы они были двумя воюющими сторонами, ищущими нейтральной почвы для заключения мира… В соответствии с мирным договором из Сен-Жермен от 16 июня, давний Унтер-Вайланд достался Чехословакии и получил новое название — Ческе Веленице. Кафка тоже уже не был австро-венгром, а чехословаком, а вот Милена в своей Вене еще могла выбирать. Прага была в эйфории, а Вена — в депрессии. Милена разделяла пражский настрой, а вот Кафка еще не знал, какой ему выбрать.

После долгих увиливаний он согласился на встречу в Гмунде, из предместий которого и были созданы Ческе Веленице. В случае Милены, его беспокоили ее ожидания. Не чешские, а женские. La Belle при прикосновении беспокоит. Недвузначным образом она заставляет его задумываться о телесных, то есть животных делах. Чтобы Шамша — который считает себя чем-то средним между блохой, тараканом и клопом — вновь мог превратиться в Грегора, ему необходима отвага чувствовать наслаждение. Ибо эротика имеет и собственную эстетику. А эстетика делает животных людьми. Так что Милена предлагает Кафке сделать первый шаг к красоте.

К сожалению, делает она это посредством очень пражского предложения:

Если ты тоже был мне неверен, я тебя прощаю.

Это так по-дружески, поскольку таким образом она отпускает ему те грехи, которые Франц совершит Как обычно, она искала дороги к простоте, но это была — скорее — дорога в ад. Кафка бесится. Наречие "тоже" приписывает ему нечто такое, что он охотно бы совершил, но в рамках собственной потенции этого не делает.

"Да как такое возможно, чтобы кто-то вообще спрашивал подобным образом?" — возмущенно отвечает он.

Но в этих словах слышно и облегчение. Он чувствует, что не обязан снимать панциря. Превращение как репродукция не происходит Красавица — это ящерка, а насекомое — это насекомое. Ящерка едет из новых Велениц на старый вокзал Франца-Иосифа. Витальный импульс на сей раз не помог. Похоже на то, что валяние на спине насекомому соответствует. Оно как будто предчувствует, что такая позиция означает вечность.