Чехия. Инструкция по эксплуатации

КОТ МИКЕШ, КРАКОНОШ И РЫБРЦОУЛ…

Не хочу тебя пугать, мой чехоразведчик, но у нас имеются не одни только Циписеки и Румцайсы, но еще и "чижки" (čížki)[72]. Rumzeiss навевает похожесть с Zeissig, а Zeissig это чижик — слово, попавшее в немецкий язык из чешского. То самое слово, которое в чешском языке с иронией, но и с огромной любовью, соотносим и с самими собой.

Чижик, тот самый маленький, проворный певец из наших лемов привлекал нас своим темпераментом "чик-чек". Так, словно бы мы тоже были тем самым великолепным видом зябликов, населяющих цветущую Чикчекию. Всегда в хорошем настрое, скромные и гордые одновременно! И что с того, что чижик украшает такое множество клеток. Мы же достаточно витальны! И как вид (species) никто нас в клетку не загнал. Ну а какой-нибудь весной, в особенности, в окрестностях Праги, мы сумели так увлечь мир своей трелью, что нас даже заметили.

Наше "чик-чек-чик" раздается, когда мы строим гнезда. Чешек не строит хижину-халупу, но домик. Вообще-то, маленький дом. Темно-желтый фасад, два окна и двускатная крыша, по бокам срезанная. В целом припоминает человеческое лицо. Желтый цвет прибыл к нам, похоже, из Австрии и остался, несмотря на правящие режимы и хлопоты со снабжением. Возможно, по причине подсознательной благодарности к поздней Австро-Венгрии, когда наш птичий вид открыл в себе индустриальный инстинкт и наконец-то осуществил исход из хижин.

Чешек — это вам не Румцайс, он не ворует. И не делает таких глупых мин, как Швейк. А делает он детей, шустрых мини-чешиков, которым перед сном читает чешские сказки. Например, про того самого кота, черного будто ночь, которого зовут Микеш, и который разговаривает столь естественным, человеческим языком, что даже вам и в голову не придет, будто бы это говорит животное. Если выберетесь из Праги на экскурсию (а у нас куда угодно можно добраться в течение дня), то езжайте в Хоцерады — это по направлению к Брно. А уже в Хоцерадах минут двадцать на Грушице — и вот вы у Микеша.

Вообще-то следовало бы сказать, что у Лады, потому что это Йозеф Лада создал Микеша. Но с того времени кот настолько сделался самостоятельным, что сегодня обойдется и без своего духовного отца. Оба, понятное дело, родом из Грушиц. И, благодаря им, община стала самой известной чешской деревней: типичной и наполненной настоящими чехами — как раз такими, каких они сами любят.

Грушице вдохновили рождение произведения, отличающегося температурой и остроумием. Ну а рисунок Лады — хотя и отличается раздражающейся непосредственностью и силой анекдота, но в нем нет ни следа жестокости. Своими пастельными цветами и четко обозначенными контурами Лада, правда, смешивает статику и динамику, но даже там, где приближается к границе карикатуры, чувствуется некое снисходительное подмигивание. Деревня здесь означает общность. Быть может, потому, что Лада взялся за тему тогда, когда аграрная идиллия уже закончилась, и ей пришлось уступить под нажимом современности. Но как будто бы в последний раз она родила из себя свет подобно гаснущей звезде.

Лада, более дисциплинированный коллега и соратник Гашека, подарил внешность не одному только Швейку — причем, настолько убедительно, что никто уже и никогда не нарисовал его лучше или хотя бы по-другому — но своими рисунками и текстами увлек и чешских детей. Его чудища и водяные, ужасно ленивые Гонзы, которые, однако, не устраивают никаких гадких фокусов, и слишком умные принцессы, что самовольно отправляются в широкий мир, чтобы освободить своего принца, ну и, естественно, прежде всего, тот самый говорящий кот — все они вот уже почти что сотню лет сопровождают наших детей, свободные от какой-либо педагогической доктрины или коллективистской мифологии.

Микеш идет по миру и толкает речи. Понятное дело, по-немецки. А если бы хотел, то мог бы даже и на языке хинди. Это самый способный лингвист, которого я знаю. Если бы когда-нибудь в Гусицах ему поставили памятник раньше, чем Ладе (тут я вновь вмешиваюсь в дела фиксации памяти в виде установки памятников и присвоения имен улицам), отнеситесь к этому со снисходительностью. Сам Лада тоже этому бы обрадовался. Но при том каменный кот должен был бы обязательно глядеть на север, в сторону Мекки наших сказок, располагающейся где-то в треугольнике между Орлицкими горами, Изерскими горами и Карконошами. Это чешская terra fabulae (сказочная страна — лат.).

Юг у нас — это территория святых, а вот на севере лежит земля сказок.

Но выберите дорогу через Чешски Брод в Нимбурк. Если кто из вас читал Грабала, у того имеется возможность выпить пива из пивоварни дядюшки Пепина и осмотреть места, где любимая мама Грабала (вновь одна из наших Мам) всяким своим ласковым жестом пробуждала в своем понятливом сыночке доброжелательность и сочувствие, а он потом отдавал их нам в своих книгах.

Ну что, а потом в Йичин? Вот там можно хорошенько прогуляться. Правда, там вы попадете на дороги с худшим покрытием, зато какими же красивыми будут виды. Вас очарует Чешский Рай, тот самый наш маленький Эдем, с дворцами, замками, озерами и скалами. Из маленького замка Вальдштейн были родом рыцари-разбойники, из которых — это когда уже они значительно обогатились — появился некий Альбрехт Вальдштейн (на основе его жизнеописания Фридрих Шиллер создал своего "Валленштейна"). Местонахождение, от которого взялось наименование рода, до сих пор стоит в развалинах, по сути это просто россыпь камней (Steine) среди лесов (Wald). Зато более стойкими являются следы самого героя. После победной войны он желал из Йичина сделать центр своих обширных владений, только помешал ему в этом… ну конечно же, Фердинанд II Габсбург, приказавший прикончить героя в Хлебе. Но от него, по крайней мере, остался замок на рынке в Йичине. Затем, чтобы было где жить — во всяком случае, согласно Чтвртеку — импортному Господину Князю, мишени патриотических выступлений Румцайса.

Герцог Вальдштейн прибыл в Йичин уже только в гробу, который захоронили в ближайшем монастыре картезианцев. Он сам приказал его выстроить, именно там должна была находиться родовая гробница. После ликвидации монастыря там было устроена действующая и до настоящего времени тюрьма. Как-то слишком часто превращают у нас в казематы строения, заслуживающие лучшей судьбы.

Но с Йичином связаны и истории, которые это направления делают несколько человечнее. Якобы, наш монастырь-тюрьма привлек некоего Якоба Крауса, ищущего людей, у которых было достаточно много времени и терпения, чтобы "клеить пакетики". Он осел в здешнем городке, выглядящем, словно бы его живьем извлекли из путеводителя по самым красивым местам старой Австро-Венгрии. Изготовление пакетиков из бумаги было совершенно революционным изобретением. Краус залил ними всю империю, а при случае внес свой вклад в чешский язык. "Клеить пакетики" и до сих пор является синонимом пребывания в тюрьме.

Это же сколько пользы может принести одна хорошая идея.

Якоб Краус вскоре женился на красивой дочке йичинского доктора. В 1874 году та родила ему — девятого ребенка и пятого сына — малютку Карла Крауса, который игрался с Франеками, Янеками, Йозеками и Антеками под стенами живописного замка Вальдштейнов, на самом рынке, где семейство Краусов и проживало. И кто знает, если бы папаша Якоб не принял решение о переезде в Вену, то, возможно, гордостью нашей литературы был бы некий Карел Краус[73]? Правда, со своим сарказмом и иронией у нас ему наверняка не было бы легко. В нашем местном кино для таких типов не было много места.

В йичинском монастыре, только-только превращенном в тюрьму, сидел знаменитый разбойник, наверняка бывший вдохновением для литературных героев, что пошли по его следам. И был это не какой-то там Румцайс, а самый настоящий злодей. Какой-то Ринальдо Ринальдини здешнего региона. Звали его Бабиннский, и до сих пор о нем распевают длинную балладу, которая весьма подробно, с деталями описывает достижение здешних палачей. Бабинский выгоняет из камеры свою любимую, говоря ей так:

Чтобы тут же прибавить:

Что можно перевести где-то так:

Эти рифмованные строки — замечательная смесь языков, которое до настоящего времени могло бы обрадовать сердца многих детей. Fusekle — это ничто иное, как Fußsak, по-австрийки уменьшенные до Fußsäckel, что в чешском языке породили fusekle женского рода. И речь здесь идет даже не о носках, а, скорее, о кожаных мешках, натягиваемых на ноги в случае дождя и грязи, нечто вроде детского спального мешочка. Потому что баллада про Бабинского (несмотря на бесчисленное количество куплетов) превратилась в детскую песенку, так что эти "фусекле" тоже живут, как и пристало языковой реликвии.

На самом же деле Бабинскому голову не рубили. Он отсидел свое, а жизнь закончил набожным садовником в одном женском монастыре. Вот так-то, из хитрого лиса мы сделали садовника! Ничего себе, правда? Быть может, это тоже чешское изобретение? И вроде как наш бывший разбойник жаловался, что из его сада-огорода воруют огурчики с цветочками!

Точно так же мы поступили с Рюбецалем или же Краконошем. В terra fabulae, куда я вас сейчас веду, имеется один закуток между Упой и Метуйей (Úpa, Metuja — древнейшие обозначения воды: ap и met), где это сказочное существо не только появилось на свет, но где и пребывает до настоящего времени. Ландшафт здесь практически полностью открывается, показывая округлые возвышения из темно-красного песчаника. Это входной коридор в Карконоше, и практически отовсюду здесь вино гору по имени Снежка, наш чешский Эверест.

Карконоше — это вовсе не "гигантские горы" (Riesengebirge), как называют их немцы. Ну, разве что с точки зрения местных гномиков. Потому что этих здесь навалом — как и в каждой приличной стране сказок. Ясное дело, что когда-то здесь высились могучие горы, но в палеозое, в самом начале времен. Но века их сильно снивелировали, и все здесь сделалось каким-то средним, хотя вовсе даже и не банальными. Что ни говори, в конце концов — это же самые настоящие горы. Мы называем их Карконоше (Krkonoše) — но не мы их крестили. Kork и nes это очень древние слова. Kork — это "гора" по-кельтски, а nes — по-германски. Обе эти этнические группы были здесь перед нами и, как это было в обычае, перенимали многочисленные слова предшественников. "Коркогоры" или же "Коркенесс" оставили нам германцы, мы же с помощью суффикса в множественном числе сотворили Карконоше. И в этом слове мы слышали — и нельзя сказать, что так уж ошибались: "карк" (шея) и "нос", то есть нечто такое, что каким-то образом вздымается и выступает. И что, конечно же, на самом дне индоевропейских языков образует основу для кельтского и германского названия, но что как раз здесь, в данном контексте, является доказательством акустического поглощения и дополнительной этимологизации. Мне кажется, что это одно из наиболее правдоподобных объяснений, и я буду стоять за него, даже если это всего лишь очередная сказка этой сказочной страны. Эту версию поддерживают еще и "Корконты" (Korkontes), упомянутые Птолемеем в качестве первого поселившегося у нас народа. Якобы, где-то возле Аскабурга (наш Ошкобрг — Oškobrh?). Раз Птолемей жил перед приходом германцев, то не мог говорить о "Коркенессах", что в какой-то степени поддерживает мой тезис.

Какой-то "Craig-y-nos" (скальный выступ) лежит между Кардиффом и Бреконом в Уэльсе. "Это слово — будто заклинание!" — растекался в восхищениях над этим названием один немецкий фельетонист, равно как и над обозначенным таким образом местом, где происходят фестивали старинной музыки.

Там танцуют тролли, слышны древние заклинания колдунов, там открываются врата

в мир, наполненный таинственными снами.

Если вы, как Линда, не будете верить в древнеславянские kark'и nos'ы (а многие из нас делают именно так) и не будете желать считать наш горный массив в качестве древнечешского санатория для лечения органов дыхания, то и этот "Craig-y-nos" будет свидетельствовать в пользу моего тезиса, что слово Карконоши скрывает в себе тройные, последовательно выступающие наименования гор и отсылает к праевропейским, древнейшим названиям.

Эти наши горы, пускай и с мягкими очертаниями, только нежностью никак не отличаются. Погода здесь меняется очень резко. Неожиданное появление туч, снежные бури или молнии, бьющие с ясного неба, застали врасплох не одного уже человека. В такие дни сказочный Карконош доказывает свое существование. Словно Аполлон на Парнасе (вот если бы наши предки в давние времена добрались туда, то Парнас наверняка назывался бы сейчас Паржинош). "Коркенаш" выступает и как горный дух с атрибутами божественности. Правда, он не сидит в окружении муз на тонущей в облаках вершине (nes), но только лишь в компании гномов, мелких духов-проказников и самых различнейших созданий, а сам тоже превращается в зверя или в обладающий людскими чертами камень. В его честь у нас цветет эдельвейс (не срывайте его, пожалуйста, если приедете сюда, потому что это наказуемо — возможно, и не Карконошем, но местными охранниками). А сам он сидит в горах и за всем следит.

И более того, это из-за него здесь вытекает река Albia, которую немцы называют Эльбой, а чехи и поляки — Лабой. Он же направляет ее на юг, так что от нас требуется масса усилий, чтобы под Пардубицами уговорить ее повернуть и течь в сторону Гамбурга. Ведь если на нее хорошенько поглядеть, то сразу видно, что Карконош нацелил ее в Адриатику.

Карконош (Krakonoš) — это, естественно, Рюбецаль. Мы и сами часто так его и называем — Рыбрцоул (Rýbrcoul). Это должно быть очень древнее слово, потому что Карконош появился поздно, в основном, из патриотических причин. О его гораздо более древнем, еще пред-германском возрасте свидетельствует то самое "р" в чешской версии имени. Оно там обязательно должно было быть, потому что наше ухо эту согласную никак не пропустит. Но это же" р" означало бы, что версия: якобы РыбРцоул родился от Hroubozagel — то есть "толстый хвост" — как это сейчас принято в Германии, не является верной. И тем более, будто бы это некий "считающий бураки" (Rüben, zählen), как считает немецкая народная этимология! Лично я, охотнее всего видел бы, чтобы там был какой-то кельтский rab'-ir-u-tal, то есть, буквально, человек, который ищет с вами ссоры, и которому вы обязаны заплатить какую-то пошлину, чтобы он вас пропустил. Уже хотя бы потому, что в обоих случаях можно было бы говорить о чешско-германском сотрудничестве в сохранении языковых структур древнейшей Европы — мы Korkenes'a, они — Rabirtal'а.

Но, независимо от того, как оно на самом деле, то и Рыбрцоул, и Карконош взялись от нас. Просто Карконош в большей степени нам родной. Поскольку не появляется как супергном из царства подземелий à la Rübezahl на романтической картине Морица фон Швинда. Он не опирается на поссох и не выглядит словно Вотан или иное божество древних германцев. У Карконоша длинная борода и волосы как у Иеговы Микеланджело из Сикстинской капеллы, и даже если и является божеством — то Доброты. Либо же он носит охотничий костюм и выглядит как Франц-Иосиф, наш старичок-император. Мотивы и приключения, связанные с ним похожи на силезско-германские, но с добавлением местных приправ, затупляющих морализаторские уколы. Мы же находимся в terra fabulae чехов. В царстве сказок. Здешний уроженец, знаменитый рассказчик — мы еще вернемся к нему — одну из них назовет "Сад Карконоша".

Это страна, которая терпеть не может фанатизма толп. Злесь каждый живет сам для себя, ткет рассказы словно изумительную ткань, словно бы в хижине все еще стоит ткацкий вестак не только для производства полотна, но еще и сказок.