Чехия. Инструкция по эксплуатации

ЧЕХИЯ: СТРАНА СЛОВНО НАТЮРМОРТ

Когда звучит голос Родольфо, оплакивающего под крышами Парижа страдавшую от чахотки Мими, никто не вспоминает о Чехии, хотя La bohème означает и "чешскость", и "богему", и это второе определение как символ свободной и веселой жизни для многих из нас был бы лестным. Потому что мы упорно думаем о себе, что на самом-то деле мы замечательные художники и артисты жизни, одаренные различнейшими талантами, и только остальная часть мира ревниво отказывает нам в своем восхищении.

Уже у праотца чехов — Чеха — тоже должны были быть подобные впечатления. Как гласит легенда, он вступил со своим отрядом в край "молоком и медом изобилующий". И подобным ветхозаветным языком провозглашал это, якобы, сверху. Ослепленный счастьем, что — вот — нашел что-то для себя, словно Моисей или Иисус Навин, он никак не обращал на себя внимания соседей, не спрашивал, а не проживают здесь слишком близко персы или египтяне.

Его земля обетованная, волшебный четырехугольник возвышенностей, который сейчас, из вечера в вечер украшает германскую телевизионную карту погоды, была воистину великолепной. И — в целом — совершенно пустой. Маркоманы, что прибыли в эту страну довольно-таки незадолго перед ним, уже ушли в поисках более теплых земель. Все подсказывало, чтобы в таком вот спокойном месте и остаться. Это же был случай, исторический шанс. Пращур без всяких сомнений протянул за ним руку — и попал в ловушку. Которую поставила коварная история, действующая по принципу: все хорошее плохо кончается. Так что вместо идиллии и образовался европейский транзитный коридор.

Но Чех — праотец чехов — окруженный чешскими горами, чувствовал себя в безопасности и находился в состоянии эйфории. На священной горе своих праначап так оно обычно и бывает. "Видать, что это рай земной" расстилался внизу перед взглядами его лично сотоварищи. "Вода журчит среди лугов, а среди скал боры шумят"[1], - заявил он, якобы, по делу..

Чувствовать он был должен был нечто подобное. Так, похоже, и должно было быть, раз до сих пор это провозглашает наш гимн. Эта торжественная патриотическая песнь принимает еще и оптику взгляда сверху и тут же задает серьезный вопрос: "Где дом мой?". И тут же автор выкладывает пышное описание, как будто бы окончательно желал убедиться, что нет потребности в поисках чего-то лучшего. Текст был рожден в эпоху бидермейера[2] — во времена формирования народов и их сражений за первенство у кормушки.

Точно так же, как и Колумб, который верил, будто бы находится в Индии, хотя доплыл до Америки, так же и наш вождь по имени Чех считал, будто бы находится в Чехии, хотя на самом деле дошел до Богемии. Согласно легенде, где-то около 550 года нашей эры он встал на горе Ржип и считал, что добрался сюда первым. Потому-то страна эта должна была называться Чехией, а мы — чехами. Вот если бы он умел читать, возможно, и нашел где-то упоминание, что Богемия — это отчизна бойев, которые болтались здесь задолго до него самого. Но Чех был классическим патриархом, так что думал исключительно о чехах и их будущности.

Должно было пройти лет сто, прежде чем и мы сами признали нечто предчешское, хотя эти бойи уже в 306 году до нашей эры чуть не захватили Рим и опустошили северную Италию. "Богемия" — это вообще предательское слово, поскольку отсылает нас к германцам. Оно ассоциируется с герулами, квадами (или свебами), лонгобардами и маркоманами, которые называли нашу страну "по-бойски", но исключительно потом, чтобы его "забойевать". Так что нет ничего удивительного, что первый упоминаемый в связи с нами исторический персонаж, это вовсе не наш Праотец, а только какой-то король Марбод, который желал помочь Риму в сражениях с остальными наполовину-германцами. Как из этого следует, поначалу мы были кельтско-германским конгломератом.

Так что с самого начала у нас имеются проблемы с предикатом[3]: никак мы не способны найти себе имени. Уже сам Праотец представляет собой серьезную проблему. В первой хронике нашего первого чехо-европейца Космаса, написанной на lingua franca тогдашней Европы, то есть по-латыни, наш основатель называет себя "Богемом" (Bohemus). А его свита на это: "Раз зовешься ты Богемом, пускай и страна зовется Богемией". Я-то знаю, что Космас имел в виду Чеха и Чехию, а никак не Бойогема в Бойогемии. Но он вынуждает нас к этому, чтобы объяснять данные названия, чтобы на основании этого вот упоминания из нас не получились какие-нибудь бемцы в некоей Бемении.

Богемия (Бойогемия) и Бавария, бойогемцы и баварцы. Тут можно подумать об остатках германцев, которые, перепуганные нашим прибытием, покинули Бойогемию и открыли Баварию — землю, сотворенную с большим размахом чем та, которую впоследствии называли Чехией. Если мы не ищем генезис нашего наименования с чрезмерным патриотизмом, мы не можем избежать кельтского слова "сас/как" или же "сес/кек", которое означало окрашенную в бурый цвет округу болот. Кекен (Kecken) произвел на меня впечатление уже во времена моего пребывания на берегах Рейна, Чекендон (Checkendon) украшает Англию, а Чечина (Cecina) протекает в итальянской Тоскане — все они находятся там, где когда-то осели бойи. Имеется множество чешских, словацких, венгерских и австрийских вариантов топонимов с "сес/кек". Так что, как сами видим, наш земной рай вовсе не был неназванной или незаселенной страной. Самое большее, здесь не было высших слоев общества, князей и племенных властителей. Опять же, когда мы в этой стране появились, она была несколько малонаселенной в результате переселения народов и разбойничьих походов.

Стоя на горе Ржип, наш Праотец наверняка и в самом деле разослал разведчиков, но сказал им, скорее всего, такое: "А расспросите-ка у тех дикарей внизу, откуда берут они молоко и мед. Поскольку страна эта выглядит вовсе даже неплохо!". Те же отправились, куда глаза глядят, и долго искали, чтобы вернуться, наверняка, с лепешками из обычной муки и с информацией, что страна внизу называется, вроде как "Чечча". В названии обязательно должно было иметься какое-то "č/ч", потому что с "Какой" мы никак бы не согласились, чтобы не пришлось самих себя называть "каканами"[4].

Собственно говоря, при всех этих сложностях, удивительным остается то, что наш Праотец не желал, чтобы его находка была подтверждена эксклюзивным договором дарения. У Моисея был Иегова, а Чех имел или мог иметь Перуна — Юпитера древних славян. Но он наверняка считал чем-то очевидным, что Перун приготовил ему такую красивую страну. А если даже и не считал себя самого и своих чехов божьими избранниками, наверняка был уверен, что они — вот — великолепны, а он так вообще выдающийся. И для него было очевидным еще и то, что их бог о них заботится.

Злые языки уже тогда распускали старую сплетню, что Лех — брат Чеха — был более мудр, вместо всяких холмов с возвышенностями выбрал себе просторное поле. Он добрался до самой Балтики и основал Польшу — гораздо большую по размерам и с сильными природными различиями страну. Но реалисты, которых у нас все время большинство, уже тогда выдумали лозунг: "Малое — красиво", и это было первым, но, возможно, и последним идеалистическим резюме нашей истории.

Независимо от того, как оно было, в одном патриарх, похоже, проявил политическую прозорливость. После собственного крупного успеха он не старался добиться большего и умер в кругу своих близких. Те плакали, но потом дрались между собой, чтобы выяснить, а кто из них является истинным чехом. Ведь чем более истинный, тем больший шмат Чехии должен достаться ему в наследство. В конце концов, все признали, что все они чехи, и управлять ними будет князь, чей двор будет рядом с горой Ржип.

Выбор излучины Влтавы в качестве стратегического центра вовсе не был сложным. Болота (braca) и твердыня (dunum) Тын служили уже кельтам из древней страны бойов. Из Браги родилась Прага (Praha). Мы, естественно, объясняем все это себе по-чешски. Либо от слова prahnout (высыхать), либо от práh (порог), хотя "прах" — это еще и пыль, и высохшее дерево. Только ведь здесь ничего не высыхало, а только — как уже было сказано — речь шла о "браге", то есть о подмокших лугах. На основании своего местоположения — семь возвышенностей и река — здесь можно было бы создать хотя бы новый Рим, но наши тогдашние земляки поставили на прозрачность. Эту идиллию можно отметить еще и сегодня. Достаточно забраться на Ржип, чтобы при хорошей видимости увидеть практически всю страну. И вид этот восхищает и поражает.

Мир, словно натюрморт или мертвый пейзаж — страна, созданная для хороших времен. Отсутствие размаха. Возможно, потому уже древние чехи выстроили на Ржипе только маленькую романскую часовню. Это часовня Святого Георгия, укротителя дракона, который здесь и до сих пор давит языческое чудище. Как бы "случайно" наш рыцарь отмечает свой праздник 24 апреля — тем самым днем, когда на весеннем ночном небе Арктур сияет ярче всего. Именно в созвездии Волопаса еще некрещенные чехи и нашли свою мифическую звезду.

Только помни, мой исследователь чехов — дорогой мой чехоразведчик: даже если этот вид с Ржипа ты посчитаешь идиллией или раем, наверняка это не является Бойоемией или Богемией. Для чехов это просто Чехия, и в запасе у нас никакого другого названия нет.

Böhmisch мы же являемся для тех, кто видят нас издали и глядят сверху. Böhmisch — это у нас Spanisch. То, что в Германии называют "чешской деревней" (böhmisches Dörf), для нас является "испанской деревней" (španĕlská ves) — то есть, по-нашему… "чешское кино". В чешской деревушке чехов нет никакой непонятной "черной магии", а только лишь банальные и конкретные понятия. Здесь живут телесным, хотя иногда вылезает и нечто святое. Когда чех приходит домой, у дверей он снимает обувь, как будто вступает в мечеть. Так что перед дверями каждой квартиры высятся горы обувки. Что ни говори, все, что находится внутри дома — это святое.

Наверняка вы спросите, почему я не говорю "Česko", как можно теперь часто слышать на улицах. Ведь в этом "Česko" содержится и "Böhmen"[5]. И мы, благодаря данному наименованию, увеличиваем свою ценность. Но погодите. Между словами "Чехия" и "Česko" лежит целый мир. А если и не целый, то, по крайней мере, Моравия. И это вовсе не страна "чумы, мора", а только воды (mar). Мы уже подзабыли этимологию этого слова, но парочка наводнений совсем недавно нам о ней напомнила.

Моравия — это страна с рекой Моравой и народом моравов. Так что в вопросе наименований царит порядок — хотя как раз именно моравы красивее всего говорят по-чешски. Зато они не желают слышать о праотце Чехе, потому что у них имеются собственные предки и собственное происхождение. И это не персонажи из легенд — тут все записано в истории.

Когда-то здесь образовалась историческая держава, под которую подписываются и чехи, и словаки, и поляки. Скорее всего, потому что не смогли ее удержать в живых. Ее прославляют даже венгры, но это потому, что эту державу разгромили. В то время как чехи гордятся своей горой Ржип, моравы гордятся тем, что они страна святая — первое могучее государство крещенных славян. Раз уж Перун по сравнению с Иеговой — новым богом франков — метал свои молнии с меньшей силой, то моравы пожелали для себя бога, по крайней мере, столь же могущественного. Понятное дело, они не желали принять его от франков, а только от Константинополя. И вот из давнего Константинополя они получили такого, какого хотели. Он был не только христианином, но даже знал славянский язык. Причем даже письменный.

Два хитроумных грека, Мефодий с Кириллом, прибыли с ним в Моравию. Как должно было вскоре оказаться, этот поступок имел различные последствия.

Грамотный бог вел себя довольно странно. За то, что он слушал и понимал своих приверженцев, он требовал от них разума и послушания. Хуже всего было то, что если чего ему обещал — вынь да положь. Все обещания и отговорки, с помощью которых можно было выкрутиться у предыдущих божков, здесь никаких шансов не имели. Так что апостолам их язык не сильно то и пригодился. Кирилл предпочел умереть, а Мефодию пришлось из Моравии удирать. Жаловался он у чехов и немцев, а потом дошел до самого Рима. А кроме того, он ведь был прав и, якобы, очень сильно при этом ругался. Злые языки хроникеров уже тогда выискивали основную причину упадка Великой Моравы в том, что она так плохо отнеслась к своим апостолам. Венгры только облизывались, а чехи — на всякий случай — приняли у себя священническую миссию франков, чтобы потом — уже в качестве истинных христиан — иметь возможность захватить Моравию.

И так вот держава моравов превратилась в королевство из сказки. Чем больше проходило времени и больше нужно было великое Когда-то, тем более прекрасно звучали воспоминания о древних глашатаях веры и о местных родных князьях. И, чем менее приятным было настоящее, неясное и мутное, тем сильнее надувались груди патриотических бардов.

Каждый обязан когда-нибудь пройти через данный этап поисков смысла собственной истории. Совсем еще недавно в Словакии задавали вопрос, а не должна ли Великая Морава (как называли ее в Чехии, Моравии и даже в Польше) правильно называться "Великой Словакией" А в принципе, почему бы и нет? У моравов их красоты это никак не отберет и не сократит их истории хотя бы на день. А у чехов? Для Чехии тоже ничего не убудет, и останется она, какой была — великой или малой.

Понятное дело, я уже слышу возмущенные голос: а на кой ляд все это? Твое "Česko" — это ведь Чехия и Моравия! Признаю, так оно в чем-то и есть. Но, несмотря ни на что, благородный мой чехоразведчик, если желаешь приехать к нам, приезжай в Чехию. Не разыскивай страны из зимних сказок Андерсена или шекспировский остров с Калибаном и Ариэлем, ни каких-то иных сказочных персонажей; не ожидай найти здесь крутые склоны или же берега с морскими приливами. Потому что нигде в них не проживает ни один из тех веселых людей, которых я люблю, и к которым хотел бы тебя провести.