Чехия. Инструкция по эксплуатации

"ГАЛОЧКИ" И "ПАЛОЧКИ"

Итак, дорогой мой чехоразведчик, наверняка не доставишь ты радости потомкам праотца Чеха, если будешь требовать, чтобы те признались, будто бы они — Швейки. Но они же поглядят на тебя с признанием, когда в Швейке, написанном по-чешски (Švejk) ты угадаешь своего Швейка и сможешь это произнести. Ибо то, что в наших надписях походит на тучу ласточек, хаотически сидящих на электрических проводах и готовящихся улететь в теплые края, обладает собственной логикой и обаянием. Мы их называем háčky (галочки, крючочки), и это вовсе не иероглифы, хотя и производят экзотическое впечатление — ну прямо тебе как китайский язык. А к ним следует еще прибавить čárky — чарки (палочки, черточки), чтобы наша речь буквально расплывалась на языке.

Так что — отваги! Точно так же, как и в китайском ресторане, их кухня становится для нас вкусной, когда с помощью палочек первый кусочек очутится в твоем рту. Подобно китайцам, мы — чехи, тоже едим прямо со сковороды, небольшими кусочками. А čárky очаровывают. Это наши чудесные палочки. Они набирают, смешивают и определяют, а соответствующая ли порция. Ибо все, чего они коснутся, тут же прибавляет в длине. А что пропустят — тут же съеживается и твердеет. Чего коснутся, тут же становится мягче, словно котлета из фарша. Ко всему этому следует найти соответствующий ключик, а то сразу же большой ключ. Гачек и чарка — это маршалы, которые отдают чехам два основных приказа в их не одной только языковой жизни: сделайся мягче ил держись!

И они же обеспечивают чудо нашей языковой экономии. Немецкий Kotschinchinahuhn, вкуснейший цыпленок из нынешнего Вьетнама, по-чешски будет зваться всего лишь kočinčínahun. Рассматривая проблему оптически и орфографически, для немцев цыпленок еще не покинул своей родимой Кохинхины[8], а мы, чехи, уже имеем его в кастрюльке. И разделяем его на порционные куски, туши, поедаем, причмокивая при этом языком… А ты, чехоразведчик, слышишь чешские празвуки в чмокании и пережевыванием.

И ты очень верно замечаешь, что они несколько иные. Короче говоря, мы любим то, что соответствует нашему нёбу, что его вдохновляет, что легонько пощекочет. Ну да, именно здесь находится штаб-квартира чешской звуковой живописи. В ротовой полости, в ее верхней части, и свивается гнездо наших ласточек. Отсюда они вылетают, стремясь в небо. Но она же превратится для тебя в истинную преисподнюю, если этой частью рта ты только пробуешь наслаждения блюд. Потому что наши люди именно в этом месте наслаждаются разговорным языком. Здесь рождается чешская идентичность, наше отличие, это радостное ожидание слова как деликатеса, как будто бы мы постоянно хотели жаркого или вина. И вот уже слюнка течет, поскольку заказанное нами как раз несут. У нас попросту фонетическая лавка, наполненная dž (д˄ж), št' (ш + смягченное т), ž (нетвердое ж). По особому заказу можно получить d' (смягченное д), t' (смягченное т), ň (нь) и fň (фнь). Сплошные оригиналы, никакой имитации. Ňam (мням) — хау, я сказал. Это вот ňam — вершина физического наслаждения.

Чех не в состоянии понять, что в других языках — емц известно, что таковые существуют, хоть иногда и удивляется, что с их помощью можно как-то общаться — совершенно нет такого выражения в словаре гурманов. И он с трудом может согласиться, что, к примеру, немец, вместо замечательного звука ňam имеет банальное hm, которое у нас является выражением сомнения.

Но до сих пор я пропускал, дорогой мой чехоразведчик, звук звуков. Изумительный ř, который прозвучал уже в названии горы Ржип — нашего Синая. Наверняка, ты произнес это название плохо — наверняка, как Рип или, самое большее — Ршип, или как-то похоже. Это слабый результат! Хочешь исправить, чтобы прозвучало более по-чешски? Тогда выставь язык, словно для "р", но зубы держи с такой маленькой щелочкой, чтобы через нее не протиснулось даже бритвенное лезвие, и вот тут начинай языком вибрировать — переходи к смягченному "ж", но пускай кончик языка так долго вибрирует, пока не будет в состоянии достичь эту Вершину Чешскости. Но, поскольку ты не слишком умеешь выговаривать самое настоящее чешское "ż" — хотя с французского языка знаешь жаргон, жеме или жужу (jargon, jamais, joujou) — то не слишком верю в твой успех и заранее тебя прощаю.

Нет, ничего плохого я в виду не имею. Теперь, по крайней мере, ты можешь понять, какое это усилие для молодого человека, который еще в детстве как можно скорее стать полнокровным чехом. Но при этом даже у нас этот драгоценный камень не всеми произносится надлежащим образом. Многие из нас так никогда выговаривать ř не научатся и ужасно по этой причине страдает. Вот попросту не в состоянии, и это высокое "до" чешского языка навечно остается для них недоступным. Они стараются избегать таких слов как Ржип, но имеются такие выражения, которых пропустить. И мы притворяемся, что этого не слышим, но так только кажется.

Ведь этот суперзвук содержит даже слово řeč (разговорный и письменный язык). Ну а řiká (говорит) само за себя. Когда недавно один лингвист доказал, что родовой возглас нашего Я способно издавать какое-то индейское племя в Южной Америке — к тому же в звучном и беззвучном вариантах — многие из нас опечалились. В тропических джунглях чех обнаружить нечто подобное никак не ожидает. Но в настоящее время мы уже так же горды, как перед тем.

Но вот у не-чеха нет обязанности выговаривать звук ř. Ему мы можем простить. Ибо, как известно, в сумме мы весьма великодушны. Иногда мы даже способны показать, как можно приблизиться к идеалу. Дорога на чешский Парнас длинна и терниста, так что лишь немногие способны достичь божественной вершины. Но мы способны согласиться даже с каким-нибудь "рш", "ржь" или с чем-то похожим. Столь же великодушно относимся мы к чудакам, которые пытаются понять другие наши фонетические национальные блюда — которые добровольцам кажутся более легкими и понятными, но очень скоро и здесь они попадают в ловушку.

Взять хотя бы r или l, которые, как правило, считаются безвредными. На первый взгляд, каждый их знает, но только до поры до времени, когда появится какой-нибудь vlk или vrh. Vlk — это вам никакая не военная аббревиатура, а только лишь волк, самый настоящий lupus с оскаленными клыками. Ну а vrh (бросок) — это наш козырный туз, главный выигрыш как выброшенная на игральном кубике шестерка. Они доводят до сумасшествия не только народы средней величины, но даже крупнейший в мире народ — китайцев. Потому что они не знают разницы между этими согласными, не говоря уже о том, чтобы все их вместе выговорить Так что у них не остается ничего другого, как только склонить голову перед данным достижением чехов, тихонечко завидовать и разрешать пользоваться своими палочками без выплаты авторских гонораров.

Недавно нам удалось даже покорить Америку — и тут уже наше счастье было полным. Одна телевизионная станция провела конкурс на американскую фамилию, которую труднее всего выговорить. И кто выиграл? Ну, пожалуйста? Конечно же мистер Влк — на все сто чехоамериканец. Тут же за ним были мистер Крк (шея), Прст (палец), Млс (деликатес) и Клк (прядка) и множество других. И не думай себе, чехоразведчик, будто бы нас можно ввести в заблуждение каким-то там Вильком, Керкем, Перстем или Милсом! Такие господа здесь не проживают! И всякое наше чехо-ухо тут же чует разницу!

А все потому, что наши перекатывающиеся r и щебетливые l — собственно говоря, гласные. Они поют, звучат и образуют слоги! В том числе и у нашего гудящего h имеются собственные права — несмотря на расположение в средине слова, ты не можешь отобрать его порции воздуха. Говоря просто, как только тебе удастся спеть еще и согласные и красиво передвинуть их вперед, в сторону зубов, тогда храм чешского языка откроется перед тобой, тогда-то тебе удастся врх (vrh — бросок), ты покоришь врх (vrch — гора, вершина) и обрадуешь наше срдце (srdce — сердце).

Но обрадует нас даже сама попытка решения чешской головоломки. Мы, чехи, осознаем свою языковую акробатику и считаем чешский язык умением и искусством. И вовсе не будем тебя обвинять, когда ты, будто храбрый аргонавт, разобьешься на скалах.

Ты не выведешь нас из равновесия экспериментами с гласными, которые тебе известны, и о которых ты думаешь, будто бы те и наши. Открывай новые качества высказывания, желай нам надражи (nádraží — вокзал) вместо на здрави (na zdraví — на здоровье)[9] и делай из чешского языка еще больший ребус, чем тот на самом деле таким является. Хотя нас ты итальянизируешь или испанизируешь, но, тем не менее, древние бойи когда-то вышли из пред-Чехии (то есть, отсюда), чтобы оставить свои следы в Италии и Испании, а так же, хотя именно их мы должны благодарить за само название "чех", наша буква "с" суверенна и независима! Мы не позволим ее отобрать ни за какие коврижки, и не позволим сделать из нее ни каркающую "к", не допустим каких-либо фокус-покусов с "ч" или "тш".

Не забывай золотого принципа, что наше "с" никогда (а у нас это и на самом деле кое-чего значит) не является "к". Она никогда не теряет своей цицероновского волшебства. Всегда это Цецилия, и, несмотря на всяческие рационализаторские идеи, она не превратится в Кецилию. Вацлав Гавел — это вам никакой не Ваклафф или Ватшлафф. Ко всему этому необходимо приложит цит (cit — чувство)! И такой вот цит — это вам никакой ни "кит", не говоря уже — о ужас! — про "тшит"! Ты можешь приблизиться к нам по-итальянски, когда воспользуешься южными гласными звуками. Быть может, бойи и привезли их в качестве военных трофеев, когда их таки прогнали из Рима. Вместо того, чтобы забрать саженцы винограда — к примеру, Кьянти — для них у нас не было соответствующего климата, они забрали "а", "е", "и", а еще "о" в качестве вокального вина. Потому мы радуемся, что там, на юге, под нечешским солнцем между деревушками Чеччи и Леччи (не напоминает это тебе Чеха и Леха) зреет чудное красное вино, которое до настоящего времени зовется "Чеччи", река же с названием Чечина все так доползает до Средиземного моря, у нас же, помимо плков, влков и крков, тоже имеется контрабанда гласных звуков родом с Апеннин. Потому что чешскую музыку, которая сама по себе является замечательным понятием и достижением, было бы невозможно составлять исключительно из согласных.

Ясный звук наших гласных — это врата к чешской радости. Мрачные тона у нас исключения. Мы не любим драм и бесповоротно утраченных вещей, либо-либо. Наверное, именно потому мы презрели грамматический род, поскольку, похоже, нам мешала его страсть к упорядочиванию. Когда у нас какое-нибудь летучее явление сделается постоянным понятием, оно еще никак не может справиться с окончаниями. Они же у нас бывают живые и неживые, регулярные и особенные. Значительно чаще, чем в других языках, нужно еще выбрать себе и пол. И все это экономит время и место. Предложения становятся короче, как написанные, так и проговоренные. Вместе с переводом чешский автор обретает значительность. На немецком языке его текст автоматически становится на четверть длиннее. Все это радует сердце (srdce) и пополняет кошелек.

Понятное дело, расширенность нам полностью не чужда, только мы достигаем ее с помощью других средств/ Болтовня — это мы любим. Вполне возможно, что английское "chatter" свое "ч" взяло как раз из чешского языка. А наш прародитель Чех звался Chat, то есть, простите, "Чет"!

То есть, если говорить в общем, то речь идет о приятном занятии, и наша болтовня не может избежать какого-то содержания. Наш человек в Нью-Йорке, когда слышит: "Nice to see you", сразу же делает вывод, что его рады видеть, следовательно — и слышать. Ну а вопрос: "How do you do?", для него прекрасный повод начать длинный рассказ о том, как у него по-настоящему идут дела. Семейные перипетии для нас штука весьма интересующая, так что о них рассказывают с истинным наслаждением. Нет, конечно же случаются провалы, неудобства и неуспехи. На вопрос: "А вот ты слыхал / а вы слыхали…?", мистер Плк автоматически отвечает мистеру Чету: "Конечно, ясен же перец". Просто он всегда прекрасно информирован и с радостью подкинет свои три копейки к любой сплетне, тем более, когда, вопреки собственному заявлению, услышит ее впервые. Так рождается правда слуха, и в сумме что-то там всегда совпадет. Ну а уж в самом худшем случае, правдивой останется эта вот фальшь.

Но зло здесь не является намерением или основным принципом. "Коварство и любовь" — это ведь не чешское произведение. У нас интрига или коварные замыслы — всегда как-то бесчестно. Она должна быть — как минимум — забавной, в противном случае, интрига пробуждает жалость, сочувствие — а сочувствие всегда объединяет.

Этого нашего тотального всеведения ты спокойно можешь не любить, но всегда его учитывай, дорогой наш чехоразведчик! Либо сам к нему чего-нибудь прибавь, либо смени тему. Но, внимание — только не на погоду! В противном случае ты оказался бы невежей. В запасе всегда хорошо иметь чего-нибудь интимного. Понятное дело, свеженького и современного. Ведь если во время нашего щебетания случится нечто такое, что случиться не должно, самое важное, что ты при этом присутствуешь. Такое вот наличие — это святая вещь. Мы ее обожаем и стараемся, чтобы оно продолжалось как можно дольше. Наша жизнь сама по себе — это месса для Бога Присутствия. Мы ставим на такие понятия, которые рождаются в ходе беседы. И довольно парадоксально признаем за пустословие все то, о чем нельзя таким вот образом болтать. Разговор, беседа — это чистой воды актуальность. Ты можешь его прервать, но пока имеется надежда, что нынешнего собеседника еще встретишь, еще не все потеряно. Мы не игнорируем ни прошлого, ни будущего. Никто из нас не отрицает, что эти понятия оба существуют. Тем не менее, как бы заранее известно, что они оба гораздо слабее актуальной действительности. Эта же наша привязанность к тому, что делается сейчас, находит свое отражение в грамматических временах. Нашему человеку практически вполне достаточна одна форма для прошлого и одна для будущего. Между Было и Будет, столь просто понимаемыми, лежит пространство практически безграничное, страна великого Есть. Наши глагольные отношения.

Чет-болтун желает знать все. Он желает знать, происходит какая-то вещь полностью или по кусочкам, она повторяется или нет, имеется ли там шанс на успех или никакого, развивается ли она в некоем тотальном Сейчас или только лишь в растянутом по времени Здесь. И в обязательном порядке он желает это знать незамедлительно, в ходе разговора. Очень часто — в одном-единственном слове. Попросту, он желает посходить с ума прямо тут, и прямо сейчас, сразу же. И беда, если бы себя nenavydováděl (не нарезвился), это совершенно не означало бы просто и коротко: er hat sich nicht ausgetobt (он не успокоился — нем.), равно как и: er hat stückweise und wiederholt getobt, bis er letzendlich doch nicht genus davon hatte (он бушевал, фрагмент за фрагментом, и многократно, пока он, наконец, не насладился этим — нем.). Чувствуете плотность нашего словотворчества?

В немецком языке реальность — это проблема действия — Tatsache (факт). Но имеется еще и реальность сама в себе — действительность минус активность. Только наш мистер Чет не очень-то в нее верит. Реальность он желает спутать, пленить. Он ведь дотошный — это генеральный контекстуалист. Если такого термина до сих пор не было, давайте зарезервируем его для мистера Чета! Это стремление к прикосновению и к настоящему в нас настолько сильно, что составные (composita) выражения — в особенности, профессиональные понятия — у нас легкой жизни не имеют, хотя грамматически и возможны, и очень многое упростили бы. Только мы априори им не верим и желаем обладать контролем над ними, прежде чем запустить в нормальный язык и словари. Абстракция у нас должна быть необходимой, должно быть очевидно, что ее невозможно игнорировать.

Немецкий язык мог создать слово Hochhaus (высотка, дословно: высокий дом), сразу же, как только появилось первое отвратное сооружение такого типа. В Чехии должны были пройти годы, и нужно было выстроить тысячи "башенных домов, домов-башен" (věžový dům), прежде чем распространенное выражение věžak превратилось в официальный термин.

Бог нас сотворил такими: здесь мы существуем и не можем иначе…

Подобного рода слова звучат, словно отлитые из стали. В конце концов, произнес их Мартин Лютер. Чет, скорее всего, сказал бы по-другому:

Я нахожусь здесь — но мог бы находиться и где-то еще.

Ведь бытие — это движение! Точно так же, как деревья — это замедленные в своем движении молнии, ну а молнии это всего лишь очень быстрые… деревья небес.