Чехия. Инструкция по эксплуатации

ЛЮБОВЬ РОБОТОВ И ПОБЕДНЫЕ ОБМАНЫ

Наш девиз — "правда победит" — наверняка не лжет. Но существуют победы с длинным периодом возвращения к здоровью.

Потому рождаются государственные сказки, чтобы проинтерпретировать значащие столкновения с перспективы предполагаемого исторического смысла. Говорят, к примеру: "Все обязано было случиться так великолепно, потому что мы были при том". Зато другие угрожают: "Это еще не все, в следующий раз придет очередь и на нас!". Этот вот второй тип острит наши зубы для страшного реванша, а в качестве источника поэтизации и предсказаний творит пространство для боевых барабанов.

"Сад Карконоша" подарил нам сказочника, у которого имелась замечательная идея, чтобы представить рассказ о нашей истории. Семейный его домик стоит в Гронове, а памятник — в Праге. Его именем называют мосты и улицы, его любили и уважали, а под конец он сделался сенатором в нашем чехословацком государстве. Когда он умер, до самой могилы его несли в столь торжественной погребальной процессии, словно бы он был королем, а не всего лишь бардом. Его эпос прославлял нас как одаренных характером и любящих мир чехов, которые только лишь под принуждением хватаются за мечи, чтобы защищать нацию — которая, помимо того, что была наша, еще была выше и общечеловечнее. И ее необходимо было защищать от эгоистической заграницы и всяческими чужаками, которые коварно призвали к нам Эпоху Темноты. Но только на какое-то время! Всего лишь до момента, когда своими лучами нас коснется Свет Правды, которую распространяют в народе его учителя.

Да, Алоис Йирасек был профессором и творил то, что немцы называют "Professorenromane", которые в истории литературы рассматриваются как явление второго плана. Но у нас тогда, а часто и в более поздние времена, это была самая настоящая первая лига. Ну а в Германии тех времен такие вот историки-рассказчики как Феликс Дан или Густав Фрайтаг пользовались огромным успехом. Во второй половине XIX века появлялись произведения, романтический запал которых, соединенный с воспитательными и патриотическими целями, увлекали читателей. Выбор тем и способ их обработки наверняка повлияли и на Йирасека, который как раз созревал, когда "Битва за Рим" Феликса Дана заливала Германию. В немецкой школе в Броумове маленький Алоис не мог не заметить послания той книги, хотя, наверняка, оно его и расстраивало, поскольку он начинал чувствовать себя чехом. В восточной Чехии тогда шло сражение между пруссаками и австрийцами. Йирасек не был за пруссаков, зато Дан с Фрайтагом желали прусского доминирования. Потому Алоис перебрался в Градец Кралевы в чешскую гимназию.

"Битва за Рим" Дана воспевает здоровое и хищное вторжение германцев в Италию и их сражение с властью, которая все еще представляла собой символ цивилизованного универсализма. Но в книге она описана как гниющий конгломерат дегенерированных интриганов, а ее единственная "римская" черта — это коварство (мать Дана была француженкой, которая бросила семью, и сын по этому поводу страдал и в литературном смысле).

Йирасек впоследствии напишет "Против всех", своеобразную чешскую "битву с Римом". В этой истории не менее здоровые и хищные "божьи воины"[75] защищаются от нашествия орд, представляющих тогдашний мир, Церковь и императора. Этот "Рим" тоже показан коварным и предательским, хотя тот "чужой" император является законным чешским королем, которого окружает толпа чешских не-гуситов. Героизм, патриотизм и педагогика содержат здесь, правда, иное содержание, но в качестве инструментов имеют идентичное применение.

Данная литературная школа имела своих авторов во всей Европе: литературу они использовали, чтобы дать народу его святую Правду. Алоис из Гронова тьоже был из их числа, хотя его творчество это не дешевка. Как и в случае Фрайтага, до настоящего времени мы ценим многие из его важных текстов. И между ними имеется множество подобий. Взять хотя бы историю очень трудолюбивого и расторопного купца Антона Вольфарта из саги "Soll und Haben" (Должен и имеет), который проявил себя не только в плане торговли, но и морали. Как и пристало для персонажа, символизирующего "немецкий народ с его трудолюбием", то есть в процессе работы. Этот Вольфарт прекрасно подгоняется в качестве пары для "F.L. Věk" а, купца из Добрушки, который точно так же по-мещански и трудолюбиво снижает национальный и экономический успех немецкого соперника.

Здесь же имеется и географическая близость: Фрайтага формировал Бреслау-Вроцлав, а Йирасека — Градец Кралевы, Наход и Литомышл. Прусофил Фрайтаг реализовал первое трансграничное антисотрудничество. В течение какого-то времени он руководил журналом с националистической ориентацией "Die Grenzboten" (Пограничная стража) и отсылал его, в основном, лежащую рядом Чехию. Он не любил Вены, которая в его глазах несла вину и за Прагу. Точно так же он терпеть не мог иезуитов, поляков и евреев, хотя к старости к этим последним стал относиться терпимо. Йирасек не слишком отличался от Фрайтага в ненависти к Вене или же к иезуитам, зато в нем мы не видим ни грамма антисемитизма. В те времена это было редкой чертой.

Конечно, имеются и другие параллели. С "Die Ahnen" (Предки), как с бесконечной историей исключительности и специфики народа и семьи можно найти весьма тесные соответствия в хронике "U nás" (У нас), представляющей чешский этногенез и исключительность. Существуют еще "Bilder aus der deutschen Vergangenheit" (Картины немецкой истории) Фрайтага — с литературной точки зрения ценные, и до сих пор являющиеся для нас информационной панорамой историчности — которые, в свою очередь, вдохновили "Staré pověsti české" (Древние чешские предания). Инициатива Йирасека так же имела в виду укрепление чешской точки зрения, ибо каждый взгляд себе за спину — это одновременно надежда на лучшее будущее. Потому "Древние предания" чрезвычайно новочешские, в них имеется очарование рассказом, вместе с тем, как им прибавляется лет, слабеют патриотические духи, предания просто становятся пахучими травами в terra fabulae. Как будто бы Карконош желал сказать: "Парень, добро пожаловать домой!". Или же с благодарностью помнил, что Йирасек написал сценическую комедию под названием "Пан Иоганнес" как выражение уважения к духу наших гор. Потому что тот, кто вызывает его и не желает пробудить его гнева, обязан обращаться к нему, используя псевдоним. Запомните это хорошенько, дорогие чехоразведчики: в случае встречи с Краконошем нужно использовать титулы-заменители. "Пан Иоганнес" — один из наиболее часто применяемых, а вовсе не "пан Ян" — что может казаться несколько странным.

Итак, пан Иоганнес слушает рассказы гроновского барда, чтобы принять решение относительно того, какие следующие позиции включит в свою библиотеку. Назовем ее Robintalium, потому что Рыбрцоул — это еще и Robintalius. О нем много писали по латыни, и в одной из барочных "демонологий он получил это красивое имя. Представляю себе, что в этой грандиозной библиотеке существует раздел под названием "Духи", и что он двух- или даже трехъязычный. Что как раз туда постепенно перебираются педагогические тексты наших и иных литературных профессоров, по мере того, как из них испаряются учительские задания, поскольку народам уже не нужны мифологические ходули. И наверняка сейчас там находится огромная часть произведений Дана или Фрайтага. Ну и, естественно, Йирасек — хотя и не весь.

Творящее сказочный мир искусство Йирасека сыграло свою роль в возрождении нашей государственности и придало чешскому обществу либеральный импульс. Сам же автор являл собой пример политического позвоночника, что у нас было дефицитным товаром. Так что Йирасек попал в политику — как моралист и сенатор (Фрайтага тоже встретила подобная судьба). Тем самым чешский писатель начал длинный перечень здешних литераторов, питающих ряды представителей власти, когда ловкачество перестает быть выгодным. Ибо в стране современных корконтов сильный характер — это тема для литературы.

Йирасек влиял на чешскую жизнь и после Второй мировой войны. Потому что массы для учителей идентичности — это прекрасный ученик. Их тезисы обладают спасительным характером, так что наш Йирасек прекрасно подходил коммунистам как конструкторам рая на земле… а благодаря системе образования, существующей в течение сорока лет, его следы видны и до настоящего времени. Чувствуются мотивы "У нас" — похвала самоограничения, а так же мотивы "Против всех" — страх перед инаковостью. Похоже, нам была бы нужна сага с названием "У них" или большой роман с названием "Вместе со всеми". Но тут я сам себе перечу! Ведь это бы означало воспроизведение литературной педагогики и обучения танцев идентичности, которые сегодня исполняют только лишь отставшие в развитии народы. Так что не остается ничего иного, как только ревностная вера в Рыбрцоула и его Robintalium… Что когда-нибудь все туда попадет, всяческие писания и мысли подобного рода. Что, возможно, из иных источников и благодаря иной практике мы научимся видеть самих себя как элемент множества различий; что научимся относиться к себе не столь серьезно и больше пытаться почувствовать другого, потому что будем хотеть… уметь общаться с самими собой.

Так это видел другой "робинталский" уроженец. Фамилия его была Чапек, и он писал замечательные книжки… Мир его был светлым и не только лишь черно-белым. В качестве одного из первых он творил крупную прозу, в которой, правда, нельзя укрыть карконошских влияний. Его большие произведения тоже можно назвать сказками — только чудеса в них совершат, в основном, наука. История в них теряет старую цель и, следовательно, давний смысл. Герои должны теперь противостоять злым изобретениям, эпидемиям и страшным мутациям.

Чехи, выступающие в его книгах, это уже не люди из хижин или подданные. В одной из них появляется чешский бродяга, капитан корабля. Никакой не волынщик Шванда или же его "импресарио" Воцилка, но исследователь, путешественник. Он обнаружит земноводное животное (амфибию), которое разговаривает по-чешски! Особую такую мутацию саламандры. Нечто такое, что одновременно является и юбер- и унтерменшем, недочеловеческим сверхчеловеком или петлей эволюции, странную загадку. Саламандру с высоким показателем умственного развития, ходящую на задних лапах, плавающую, философствующую. Который способен размножаться в геометрической прогрессии, и который буквально заглатывает любые сведения. Где-то и когда-то он нашел что-то про Чехию, наверняка у Йирасека, и теперь в обязательном порядке домогается следующих фактов: о временах неволи, о иезуитах, о религиозных войнах. Ему хотелось бы встретиться с чистокровным чехом, который бы ему все это подтвердил. Но встречает он капитана, который во всех этих вещах ориентируется слабо. Тритон-саламандра ожидает плачей о Белой Горе и преследованиях, жалеет, что на башне Карлова моста уже не висят головы казненных чешских господ. "То были великие времена, — говорит он с волнением. — Вы, наверняка, очень горды своими тремя сотнями лет подданства!".

Здесь деревня уже не является центром вселенной. Земляки широкого мира уже не боятся. "Сад Карконоша" порождает космополитов. Один из них, Карел Чапек, должен был стать первым чешским литератором, выбившимся за границы местечковости. Родился он в Малых Сватоньовицах как несколько болезненный, зато любимый и избалованный мальчик. Свои фантазии он направлял не в сторону прошлого, а интересовало его настоящее. Сказки же, которые он выдумывал, говорили о вещах предстоящих, приход которых он предчувствовал в новом обществе. Он и видел, и предчувствовал их опасности раньше всех остальных.

В мире, который вновь уже мечтал о массовой правде, единственной и победной, он видел различные правды и "банальную жизнь" (так называлась одна из повестей Чапека). Соединение, благодаря специфичности. Быть может, в этом ему помогал здешний регион, и уж наверняка формировала семья. Матушка — особа несколько истеричная, зато поддерживающая амбиции и талант сына, одновременно уничтожающая его будущие связи с женщинами. Забывающая и про его брата и сестру — Йозефа и Елену — детей не менее талантливых. Отец, популярный и уважаемый деревенский врач, женился на романтической провинциальной девице. Уже вскоре после свадьбы он большим трудом сносил судьбу, которую сам же себе и уготовил. Карел мать понимал, отца любил и восхищался им, так что стал посредником между ними. Ибо из этих двоих каждый жил со своей собственной правдой. В школе он был отличником, но в жизни "вечно вторым". Членом знаменитого литературного дуэта братьев Чапеков — с братом Йозефом. Поначалу он нуждался в опоре, а Йозеф был не только старшим, но и более стойким. Еще он был художником и рассказчиком с лирическим голосом. Йозеф придумывал темы, которым Карел придавал форму и скелет из мыслей, поскольку вот он был философом и гением языка. Это он очистил чешский язык от патриотических украшательств и как бы при случае создал новую поэтическую дикцию, когда под конец Первой войны перевел французов-авангардистов. Его канон остается обязательным, собственно говоря, и до настоящего дня, и при всем этом он совершенно не желал быть лириком. Лирическое "я" отвращало его как нечто излишне эгоцентрическое. Его привлекал релятивизм, а вовсе не экзальтация. Не презирал он и абсолют, только ему казалось, что описать его никак не удастся.

В качестве эксцентричной и провоцирующей пары Чапеки много ездили по старой Европе: Берлин, Париж и т. д. Потом Прага. На Перштыне, в "Cafe Union" они спорили относительно Бога и мира. Да, да, в той самой "Унионке", в которой Гашек когда-то помиловал Медека. Между "Унионкой" и "немецким "Кафе Арко" располагались Пржикопы[76], но пока что никаких окопов там не было. Пока что Хейдлар или Хыдла похрапывал себе в Вене у пани Закрейсовой. Ведь была и другая Австрия: Австрия Гуссерля, Маха, Хайека[77]. Карел — как ужасно непрактичный человек — пишет книгу на тему практики. Вечно не могущий принять решение, он пишет о воле действия. Надрессированный дома в любви на расстоянии — издает что-то там о близости. Иногда он теряет сознание от слабости, но когда приходит в себя, из-под его пера выходят тексты, в которых фантазия соединяется с философией в одном благородном потоке. На фронт ему идти не нужно — он untauglich (непригодный), точно так же, как и другой пражанин, Франц Кафка.

А потом, когда уже воцарился мир, и когда появилась новая страна с названием Чехословакия, он представляет свою драму R.U.R. — Rossum's Universal Robots. В ней он изобрел трудящихся монстров… в той эпохе, которая прославляет рабочий народ и обещает им рай на расстоянии вытянутой руки. Он дает этим чудищам название, которое входит во все языки. В его произведении работа никак не "мать прогресса", ни нечто святое — всего лишь чудовищная, механическая деятельность. Эта работа только для роботов!

Так что же: работа это творение интеллекта? Результат деятельности Разума, как утверждает мистер Россум, творец этих механических чудищ? Или, еще сильнее — неужто наше человечество, наше humanum — это, собственно говоря, нечто животное? И эта машина должна нас от нее освободить? Ведь в текстах Чапека кризисы взрываются всегда тогда, когда в игру вступают инстинкты, природа и — наши эмоции! Ненависть и любовь, борьба и соперничество. Роботов жалеет сентиментальная дама Элис Глори и программирует им… чувства. И на тебе, эти до сих пор бесстрастные механизмы начинают себя фанатично, словно люди, убивать!

Чапек выставляет на рассмотрение и проблему сути божественности. В "Фабрике Абсолюта" — его philosophy fiction приблизительно того же периода, что и R.U.R. — некто конструирует карбюратор, производящий истину, которую можно вдыхать — в качестве побочного продукта дешевой энергии. И потом истиной владеет уже каждый — вот только кто имеет на это право? Божественность здесь настолько дешева, что провоцирует на войну, и мир превращается в кровавый хаос. Таким вот образом, а не является ли этот Абсолют… случаем, слишком уж хаотичным? Или же порядок и стабилизация — это всего лишь случайность?

Или "Кракатит" — повесть-утопия о взрывчатом материале, более мощном, чем вулкан Кракатау, который когда-то опустошил Суматру и окружающий ее океан. До сих пор это был пример наиболее страшного известного взрыва на земле. Выходит, утопия… но как топос (здесь: общее место). Чапек написал эту книгу за двадцать три года до Хиросимы.

Чапек стал первым чешским автором, который переступил тень Чехии. Три универсальных мифа и три memento сделали его наиболее часто — со времен Линды — переводимым чехом. И первым протагонистом одной литературы. Только ведь у нас успеха не прощают. Он порождает завистников, и их чрезвычайно много — хотя пока что сидят тихо. Тем более, когда на пятничных кофейных приемах у Чапеков появляется сам президент. Глава государства, лозунг которого "Правда победит" вышито на знамени — а так же государственный деятель, который после многих лет кое что для нас выиграл. Томаш Г. Масарик, якобы, на виллу Чапеков с Градчан ходил пешком. Просто в качестве прогулки… А в этих пятничных встречах за чашкой кофе участвуют Пятничники — нечто вроде как sympósion — чешская лита: мыслители, писатели, художники.

Потому что Масарик это не только государственный деятель, но и философ. В связи с чем прекрасно знает, как это сложно, чтобы истина победила. Еще ему известно, что Сократу, который, в основном, говорит, необходим Платон, который, в основном, пишет. И только лишь потом написанное делает истину истиной. Чапек позволяет себя уговорить, хотя его мировоззрение очень даже сильно отличается от мировоззрения государственного деятеля. В Афинах автор знаменитых "Бесед с ТГМ" — как будет называться его книга — походил бы, скорее, на Протагора, то есть, примерил бы на себя роль главы софистов, чем платоновскую, как вечное эхо Сократа.

Поначалу он тоже чувствует себя не в своей тарелке. "Это обязанность, о которой не дискутируют", — говорит он о собственном задании Ольге Шайнпфлюг, жене (как только мамочка скончалась, Чапек быстро подумал о женитьбе и незамедлительно ее реализовал) и тут же превращается в Экерманна[78]. Плохо он это не делает, только все это как-то выходит за рамки головного направления его творчества. Он — освободивший свое писательство от национальных требований — подтверждает замечание Кафки о проклятии малых литератур, которым все время угрожает некий род утилитарности. Во всяком случае, здесь и Чапек, благодаря этому, приблизился к истине, которая победила, к истине страны. Но он не сделался пророком, а, скорее, мучеником. Как и Кафка, он попросту был слишком хрупким, слишком умным и слишком образованным. А прежде всего, он не был никаким националистом.

Несмотря на громадную славу, он чувствовал себя одиноким. Будучи вежливым мальчиком, маменькиным сыночком, все время он огромную роль придавал компромиссам. Как и тогда, в Сватоньовицах, он все время искал равновесия и умел дать что-нибудь другим. Потому-то эти Пятничники и появились. Очередное веяние Афин на берегах Влтавы. Смелая задумка, никаких предубеждений, только лишь поиски того, что объединяет. Сюда приходили Карел Полачек и Владислав Ванчура, Йозеф Копта и Ярослав Дурых[79]. Умнейшие головы, ну прямо исключительные представители чешской духовности. Вот только духовная связь — это не приятельская связь. Их необходимо приглашать, а это уже означает выбор. То есть, в общем, иерархию, а в окончательном случае, даже олигархию — компанию избранных, некоторых… важных. У междувоенной республики тоже были подобного рода черты. Но салон у Чапеков был делом серьезным, в те времена исключительным во всей Европе. Несмотря на разнородность, компания была унифицированной. "Более раннее издание" провоцирующих братьев Чапеков этому салону, скорее, не соответствовало бы. В том числе и Эдуард Бенеш, если бы ему пришлось идти в кафе ради каких-то литераторов, долго бы раздумывал. Но вот посетить Пятничников — дело совершенно иное. Потому он сидел там, делал заметки и высказывал предложения, откуда-то вроде как знакомые. Но которые можно было и запомнить.

У Масарика явно был совершенно другой мотив. Он желал иметь сына. Его собственный, Ян, не совсем это желание удовлетворял. Его считали бабником и бонвиваном (пресса писала о различных его романах, в том числе и с Ольгой Шайнпфлюг, то еть Чапековой). Бенеш и Чапек в какой-то степени могли играть роль такого сына. Бенеш умел быть ассистентом. Еще студентом он восхищался своим профессором и носил за ним портфель. Чапек, в свою очередь, воплощал силу интеллекта — то есть, в сумме, все то, что такая голова как Масарик могла ценить в потомке: быстрота ума, воодушевленность, серьезность, чувство пропорции…

Чапек как раз потерял отца и похоронил его в саду собственной виллы (!) — среди растений, которые собственноручно посадил как рьяный садовник (чувствуете ли вы это желание создания, по крайней мере, у себя дома порядка и Рая?). Так что Масарик стал заместителем отца. К тому же, первым философом в истории человечества, который добыл трон, создал государство и управлял ним. Чешская Politeia[80]!

Только вот Чапек собственную концепцию мира слишком-то не поменял. Разум — творец Плана — казался ему подозрительным, а коллективные эмоции он считал коллективной же болезнью. В R.U.R. карта ведь тоже поворачивается, когда робот начинает вести себя как личность, как индивидуум. Это любовь вызывает такую метаморфозу. Но не физическая любовь, а сочувствие — оно умеет обходиться со всем лучше, чем ratio, ибо превращает все в практически бесконечную гармонию. Так что если когда-нибудь Чапека разум и привлекал, то разум любящий и способный к эмпатии.

Тем не менее, вскоре в его текстах появляется новое слово: "война". Поначалу только лишь с саламандрами. С теми самыми саламандрами, которых наш человек обнаруживает в Тихом океане и заботливо их корит, поскольку те умные и полезные, так как помогают ему собирать жемчуг.

Они зябнут как наши лягушки, у них детские лапки, всего четыре пальца, а между ними перепонка. Ходят ужасно смешно — чалап, чалап, чалап. И, конечно же, разговаривают — словно кот Микеш, что, собственно, никого не удивляет. Но эти саламандры уже почти что как люди, только быстрее размножаются и в любых обстоятельствах сохраняют дисциплину. Они рьяно поглощают человеческие знания, но вскоре видят в нем нечто ограниченное, что действует исключительно на суше. А они желают для себя своего, мокрого Lebensraum. Хотя в соответствии с законами биологии, они находятся где-то ниже человека, сами себя они располагают выше него. Саламандра превращается в сверхчеловека, начинающий поглощать очередные участки суши. Она преобразовывает их в мелкие лагуны, чтобы в них без беспокойства откладывать яйца. "Они уже под Дрезденом", предупреждает нас некто в средине книги. Германия представляет собой равнину, так что вокруг Берлина легко можно превратить землю в заливы для саламандр. Одни только Карконоши еще сопротивляются. А если кто повнимательнее осмотрит этот народец, тот заметит, что он более коричневый, чем зеленый. Чапек не писал утопию, а только лишь параболу-памфлет. Его political fiction здесь весьма политична и почти что реалистична. И опрос стоит так: а существует ли истина саламандр? И способна ли она победить?

Старый пацифист высказывается воинственно, старый релятивист защищает абсолют. И сам этим напуган. Ведь написал же он где-то: "До тошноты повторяю я собственные темы. Первая, пилатовская: Истина? А что есть истина? И вторая, собственная: У каждого имеется своя истина". Но теперь казалось, будто бы побеждает только ложь в различных проявлениях, истину невозможно отвоевать. Но нет, даже теперь Чапек не желает видеть мир исключительно в черно-белых красках. Он не думает ни о каких чешских антиобманах как противоядиях в аптечке чешской пропаганды. До сих пор он верит в терпимость. Истина, которую имеет он в виду, это не моноправда, но уравновешивание. Равновесие между истинами. Это до сих пор относительное, но никак не простое соотношение. Это истина небезразличная, которая существует, поскольку мы небезразличны. И хотя эта истина сама безоружна — она нас вооружает.

Потому Чапек пишет милитаристскую пьесу. Называется она "Мать" (не Мама!). Ее героиня, хотя она мать талантливого и балованного сына, делает то, чего пани Чапекова никогда не могла: она дает мальчику оружие! Правда, это всего лишь только реквизит, который многозначно висит на стене во время спектакля, но мать с драматизмом это оружие снимает и обращается к сыну: "Иди!", в то время, как опускается занавес.

Овации были громкими. Чехи желали оружия, а не лести. Чапек очень сильно выразил их желания. Но старый пан президент уже не жил, и с ним уже нельзя было вести никаких бесед. Вместо профессора пришел ассистент. Он сидел в Замке, но даже из посада прекрасно была видна разница. Потому Чапек — отличник своей страны — пишет, призывает, тревожит, почти как Йирасек. Статьи, воззвания, письма. Среди них имеется одно, которое до сих пор меня привлекает. Карел из Карконошей обращается в нем к… "совести мира".

С того времени, как Ян Гус прибил на Мостовой башне свое "Письмо Иисусу", никто, похоже, не чувствовал себя в таком одиночестве. Коричневые саламандры плавали по Влтаве, а безразличие и истина выглядели совершенно одинаково. А вот "совесть мира" — точно так же, как Христос Гуса когда-то — все не отзывалась. Она просто молчала, хотя время истины как раз близилось… точно так же, как время людской истины.

Ассистент на Градчанах пересматривал папку своего профессора. Он обнаружил там различные документы, но нигде не было никаких рецептов, никаких замечаний, что же делать в подобные времена. Никаких тебе указаний типа: "занеси пану Х", "подай на подпись" или "спрячь у пана Y". Время истины — это еще и время индивидуумов. А Бенеш искал ее за пределами Бенеша, поскольку его собственная казалось ему какой-то неконкретной, а ему хотелось более конкретной. Потому он отказался от должности во имя правды, которая когда-нибудь наверняка победит, но которая не оставляет людей в таком вот одиночестве. И сбежал в эмиграцию.

Карел Чапек остался. Он выбрал истину как одиночество. Как сумму ненависти, оскорблений, травли. Так что теперь с ним сводили счеты. Различные завистники раздирали его творение на куски. Льстецы молчали. Он начал новую книгу. Ее герой — композитор Фолтын, собственно говоря, мошенник, добывающий славу без каких-либо заслуг, а в час своей правды — стенает…

От книги остался только лишь скелет. Потому что совершенно неожиданно — самого Чапека это тоже, похоже, застает врасплох — приходит простуда, воспаление легких и смерть. И даже не через сто дней после мюнхенского сговора. Как будто бы он тем самым хотел сказать: по причине правды можно и умереть. Проходят очередные сто дней, и саламандры вступают в Прагу. В их списках имеется и его адрес, и они спешат, чтобы арестовать писателя, но в дверь звонят напрасно. Разочарованные тем, что цель давно уже мертва, они отправляются арестовать Йозефа, по крайней мере, вторую половину великолепного дуэта. Йозеф Чапек умирает в 1945 году в Берген-Бельзене, выстроенном саламандрами концентрационном лагере. Могила его неизвестна.

Коричневые саламандры закрывают и "Cafe Union". Какой идиотизм!

И с тех пор в Праге нет заведения, в котором можно было бы сказать: "Утром я бы тебя отпустил".