Чехия. Инструкция по эксплуатации

КРАСАВИЦА И ГЛУПЫЙ ГОНЗА

Многие считают, будто бы стиль Кафки в значительной степени основан на буквальном понимании языковых оборотов. Я не хочу данную интерпретацию переоценивать, но böhmische Dörfer (чешские деревушки) — как символ чего-то малого, непонятного, отдаленного и, одновременно, близкого — в 1918 году для многих из тех, которые свою Отчизну считали Böhmen, сделались жизненной темой. Потому что эти деревушки внезапно перестали желать быть böhmisch, а только tschechisch.

Евреи и немцы с различных сторон получали сигналы, что являются нежелательными элементами. "Деревня права, — цитирует Кафка Милене предложение из газеты. — Уйти, уйти!". Он желает сбежать не только от нее, но и от Праги, принимается за "Замок" и серьезно заболевает туберкулезом. Этот туберкулез, как Sucht, давайте вспомним Йозефа Линду. Schwindsucht и Sensucht! Потому что для немцев Sensucht — это тоска, желание. Главный герой "Замка", землемер К., находится в неком "Между", которое сложно выдержать. Самок, месторасположение властей, его не принимает, а деревня, в которой он ожидает аудиенции, его отвергает. Отвращающий замок и обременительный посад под замком. Женщины внизу или же слишком непосредственны, либо слишком не откровенные. В конце концов герой умирает от утраты сил.

Но в те дни, когда он был с Миленой, у Кафки тоже должно было складываться впечатление, что эта "чешская деревушка" уже не место profanum (здесь: обычным, обыденным — лат.), но и и таким местом, в котором стыд и вина не играют одинаковой роли. Что карусель раскручивается здесь медленнее, чем в еврейском мире Отцов — если вообще раскручивается. Что здесь нет места каким-либо патриархальным дилеммам. Ибо, в конце концов, отец (Шванду помните?) тоже является сыном некоей очень важной матери. Напрасно пытаюсь я вспомнить, сожгли ли мы когда-нибудь ведьму в говорящей по-чешски Чехии. А разве наша мифология не начинается с ясновидящей княжны? Правда, мы пытались восстать против Либуши: "Беда мужам, над которыми правит женщина, у которой волос долог, а ум короток" — но, скорее, с мизерным результатом. Сегодня все выглядит так, как будто бы во внешнем мире — а в особенности, литературном — гораздо большее впечатление производили наши женщины, чем мы, чешские мужчины.

Разве именно не уже упомянутая "Мать М" привела к тому, что Кафка, наконец-то, "спал как дудек"?! И вовсе не "как дуды[57]", как уже много лет стоит в комментариях Брода к "Письмам Милене", дорогие мои, записано вроде как и верно, но ошибочно. Потому что Милена, описывая в письме Броду свою венскую встречу с Кафкой, наверняка говорила о "дудке" — то есть, в данном контексте, о ребенке, перепившемся материнским молоком. "Dudek" как птица (удод или же по-немецки Widerhopf) Броду никак не подходил, так что он обратился к слову "dudy", которые… а разве они спят?… если мы не играем на них. Так или иначе, но Кафка продолжает храпеть как волынка во всех переводах на ближние и дальние языки, на которых Письма публиковались. Словно нежеланный брат волынки волынщика Шванды, отброшенной и молчащей где-то под виселицей в южной Чехии. Самое время поместить в наши словари столь любопытное языковое творение, как крепкий, словно волынка, сон Кафки.

"Мать М" даже в этом плане — весьма точное определение. Это дань женственности, той, столь "великолепно приглушаемой", но не подавленной, не дающей себя заглушить. Но перед которой Кафка инстинктивно защищался и не дал ей ни малейшего шанса приблизиться больше, чем на расстояние "дистанционной любви". Тем не менее, плоды этого сближения — "Замок" и "Письма" — представляют собой, прежде всего, пример германско-чешско-еврейских liaison (здесь, связей, отношений). Точно так же, как и отважный жизненный путь Милены.

Но вот теперь, однако, дорогой мой чехоразведчик, ты должен двинуться — ведь ты до сих пор находишься в нижнем конце Вацлавской площади 0 и поспешить за Миленой в ее квартиру на Мальтийской площади. Там она проживала, когда уже возвратилась из Вены. Красавице наконец-то удалось вырваться из действия магии "василиска". Теперь она проживала в Праге как переводчица и журналистка. Поллак ее высмеивал, Кафка поддерживал, она же занялась модой, нарядами и сливками общества. Сегодня мы бы сказали, что она работала в разделе life-style. На Мальтийской площади она проживала под номером 13, рядом с домом "Под семью чертями". А обитатели Малой Страны очень скоро начали шептаться, что черти, похоже, захватили и жилище Милен. Ее гости казались им крайне эксцентричными. Похоже, Милена решила жить не только просто, но и счастливо. И это второе выходило у нее весьма даже неплохо. Родная Прага, правда, казалась ей несколько местечковой ("Ах, у моих чехов солома из башмаков вылезает!"), но она желала это исправить. Ведь Прага была оптимистичной, красивой и желающей принимать различные стимулы. Такими же были и черты характера Милены. У нее было "великолепное тело" — худощавая, прекрасно одетая — и умела это показать. Но собирала не одни только выражения восхищения. Мы же находимся в Праге, здесь сплетничают эрудированно — с помощью приятелей. Только Милене все это никак не мешало. Она приняла решение быть счастливой, так что следовало выветривать провинциальную духоту. Она защищала евреев и приглашала великих немцев; в гостях у нее бывали Верфель, Швиттерс и Брох, Лабан и Фойерштейн[58]. Ее увлекала новая дельность, Баухаус, сюрреалисты, Маяковский.

Дорога к простоте резко и радостно карабкалась кверху. Милена старалась приближаться к Праге, словно девушка в танце. Мальтийская площадь наконец-то начала походить на венскую Лерхенгассе в ее расцвете.

А еще — под конец — появился мужчина, перед которым она могла преклоняться. Молодой архитектор, восхищенный Баухаусом — вскоре он и сам должен был начать строить дома в подоьном стиле. Еще он увлекался простотой и естественностью. Сам же был непосредственным и спонтанным. Как-то в кафе этой парочке внезапно пришло в голову, что столь же замечательно они могли бы разговаривать и в Татрах, так что вызвали такси и поехали на Штрбское озеро.

С этим молодым человеком Милена, наконец-то, чувствует себя в Праге как дома. И она желает ему помочь встать на ноги — не в кафковском смысле. Он как раз отделился от семьи и требует деловой поддержки. Тогда Милена обращается с просьбой к министру образования. Это письмо попало мне в руки, когда несколько лет назад я и сам исполнял подобную функцию.

Многоуважаемый Господин Министр,

…в общем, речь идет вот о чем: мне знаком молодой (тридцатилетний) человек, архитектор, являющийся моим близким приятелем, и потому мне известно о его проблемах. Он чрезвычайно талантливый и зрелый… прилагаю репродукции нескольких его проектов… У него имеется громадное желание работать, но у него мало возможностей… Ему ужасно хотелось бы строить школы, а если даже и не школы, то что-нибудь иное, главное — просто строить.

Я пишу Вам чрезвычайно неуклюже, заикаюсь даже в письме, но я очень прошу Вас, чтобы Вы как-то ему помогли. Если бы это не был человек, в талант которого я на сто процентов верю, то не осмелилась бы морочить Вам голову.

Ваша

Милена Есенская,

Редактор Národních listů.

P.S. Тут до меня дошло, что я даже не сообщила Вам его имени: архитектор Яромир Крейцар, ул. Спалена 33.

Тон подгоняющий, а цель практическая. "Молодому человеку" на год меньше, чем его покровительнице. Он уже женат, у него имеется сын. Но вскоре он берет развод и становится мужем Милены Крейцаровой. Все еще La Belle, но уже и писательницы, которая, наконец, завершила книгу Cesta k jednoduchosti (Дорога к простоте). Все выглядит просто и буквально прекрасно.

Книга вышла в свет с посвящением отцу: "Дорогому Папочке". Милена желала иметь ребенка, и жаждала справедливого мира, эксклюзивного и простого, как Яромир, ее муж. У него тоже имеются свои видения: бедные сделаются богаче… а мы, творцы простоты, беднее не станем! Милена стоит в этом с ним. Она придает Яромиру сил и дарит ему крылья. Все идет как по маслу. Яромир Крейцар получает заказ и возводит дом, простой и эксклюзивный, как о сам. Те времена вообще желают нечто такого. Словно бы предполагали, что хаос — праотец примитивизма и бардака — очень скоро раскроет свою пасть, чтобы все их пожрать.

Крейцары еще успеют покинуть Малую Страну. Они перебираются в "Олимпик" — в тот самый дом, который ради примера и в качестве протеста возвел Яромир. Здесь творца и его творение сложно не заметить. Здесь он чувствует, что творец имеет право на следующие дома, на более новые и более крупные творения.

Субботние вечеринки у Милены, chez Madelaine, до сих пор in, они обладают esprit и стилем, для которого нет никаких церемоний. На них бывают будущие гении и будущие подлецы, и эти последние дозреют, в особенности, в эпоху послевоенного "готвальдизма". Сюда забегает и сам Готвальд, а Прага, как обычно, шепчет, что ради хозяйки дома… или вообще прямо к ней. Понятное дело, на поверхности дня здесь будущее человечества. Тольк видится она здесь по советской моде. Ибо, а где еще можно возводить восхитительные, простые и просторные дома, как не в Стране Советов, где "завтра означает вчера…", где народ уже поднялся и сотворил новый порядок, материализовавшееся будущее, осязаемый прогресс. По сравнению с чешским черепашьим темпом, в Москве человек чувствует пульс всех этих перемен. Там наш дом, там вода гудит в Днепрострое, там в тайге уже шумят могучие леса!

Милена поддерживает и вдохновляет Крейцара, улыбается, ждет ребенка и очередные творения мужа. В компании, собирающейся у Милены, формат человека — это базовое условие приема в этот круг. Все эти люди желают, чтобы великая Прага была центром Европы, и город, похоже, слышит эти желания.

Стоит весна 1928 года, все в оптимистическом настрое. Даже Незвал, послевоенный певец сталинского Мира — у Милены исключительно в функции астролога — не предчувствует ничего плохого. У него нет никаких черных видений, даже как у поэта, великого сюрреалиста и автора волшебных текстов, с которыми — как он сам судит — останется навечно. "Ты львица, — шепчет он Милене. — В тебе сила и могущество!". Она тоже чувствует себя сильной, едет в горы кататься на лыжах и… ломает себе ногу.

Тяжелая травма, сопровождающаяся болями суставов. Которые практически невозможно выдержать. Рассказывают, что Милена — как всегда спонтанная и непредсказуемая — выкупалась в горной речке. Но на сей раз правда очень конкретна, и она явно мужского рода. Крейцар заразил свою жену.

Инфекция — это проявление гонореи. Милена борется за жизнь — и за собственную, и за жизнь ребенка. А звезды встали в нехорошей конфигурации. В течение зимы красавица преображается в матрону, едва ковыляющую с помощью палки, привыкшую к морфию, чтобы укротить боли. Семейное счастье и в этот раз превращается в ад. Крейцар на самом деле едет в Москву, и не только ради новых домов, но и чтобы сбежать от Милены. Вот только красная звезда уже не стоит столь высоко. Своим товарищам она приказывает: конец всякой терпимости, будьте большевиками. Приходит очередь космополитов. К чертовой матери с этим балластом! О чудо, и всегда оказывается, что имелись в виду евреи! Ведь пролетарии обладают собственным происхождением и собственной простотой, взять хотя бы Сталина — здорового человека с Кавказа.

Все разговаривают на ужасном жаргоне и пытаются навязать его Милене. Она, чешский язык которой восхищал Кафку, должна была бы присвоить эту агрессивную бессмыслицу, с помощью которой вчерашние приятели дерутся друг с другом, и в этой монотонной мономании с трудом скрывают желание убивать? Нет, о такой простоте Милена никогда не думала. Она берет голос, а маньяки чисток тут же выставляют ей минус. И за подобного рода минусы вскоре начнут вешать. Но к этому времени Милена находится за пределами их рук. В равенбрюкском озере ее пепла не найти.

Мир просто начинает рассыпаться. Вена коричневеет. Люди, которых Милена уважала, теперь метут улицы.

А Прага на какое-то время и вправду становится центром, перекрестком, пересадочной станцией, аварийным выходом. Отсюда бегут на Запад, сюда бегут с Востока. Возвращается и Крейцар, радуясь тому, что удалось спасти хотя бы собственную шкуру. Здесь Верфель, Брох… и Поллак. Они разыскивают свои старые адреса. Милена организовывает средства и помощь. Пишет свои самые лучшие статьи: ясное, ясновидящее отрицание обоих маньяков: и Гитлера, и Сталина. Но даже теперь она не хватается за полемические редукции. Простота, которую она защищает, это не грубость и невежество. Слово "Гитлер" не отождествляется со словом "немцы". Это она провозглашает вслух даже в дни Мюнхена. В самый мрачный период.

Говорить подобным образом громкое "Нет" в Европе, когда отовсюду раздавалось только лишь "Да", означало в своей жизни дойти до такой точки, начиная с которой, человек неожиданно и "очень просто" делать сложные вещи. Как это ей когда-то написал Кафка?

Хорошие поддерживали ровный шаг. Но остальные, даже не замечая того, танцуют вокруг модные танцы.

Мы, пражане, любим давать нашим улицам имена никчемных людей, и до сих пор нам как-то не пришло в голову назвать какую-то из них именем самой знаменитой чешки (а здесь я учитываю и королев, и святых). Так что помните о Милене Есенской хотя бы вы, иностранцы, когда будете прогуливаться по этому городу! Ибо она представляет собой частичку той редкой добродетели, которая привела к тому, что чешские или испанские деревушки не стали нашей судьбой.

Милена умирала долго. Вскоре после того, как наша страна была оккупирована, ее заключили в тюрьму. Правда, не было найдено ничего такого, чтобы убить ее сразу, но, по крайней мере, ее отослали в Равенсбрюк: номер 4714, возвращение не рекомендовано. Она умерла там под конец 1944 года. Свидетели и документы подтверждают, что она оставалась храброй и желала жить. И, якобы, незадолго перед смертью на огрызке бумаги записала сказку:

У короля была дочка. Целыми днями девочка писала стихи. Король не был ею доволен и желал, чтобы дочка была такой же, как остальные дети. Он искал средство, чтобы ее вылечить. Созвал иностранных мудрецов, поскольку не знал, что ему делать. Пришел один волшебник и сказал: "Когда принцесса посадит кляксу на стихотворение, колдовство перестанет действовать".

Король вновь созвал своих людей и сказал: "Кто оздоровит мою дочку, тому я отдам ее в жены и добавлю королевство в придачу". Люди кричали на его дочку, только это никак не помогало, она продолжала писать. Пришел глупый Гонза [59] , увидел красавицу принцессу и сказал: "Из-за того, что ты так много пишешь, нос у тебя стал длинным и уродливым". Девушка гневно крикнула в ответ, ручка упала и посалила кляксу на стихотворении. "Не прав ты, Ванька-дурак!". Потом взяла зеркало, поглядела: носик был очень красивый.

Но колдовство перестало действовать, а Гонза получил принцессу и королевство.

Но Яся — дочка Милены и Крейцара, которую так называли — подобного счастья не узнала.

Ей было одиннадцать лет, когда арестовали мать. Отец после развоа эмигрировал в Англию, поскольку советский опыт разумно подсказал ему выбрать другое направление. В одном Милена не ошиблась — он стал признанным в мире архитектором и значительной личностью. Но Яся жила бродячей сиротой, поначалу под опекой старого Яна Есенского, а после его смерти она сделалась совершенно беспризорной. Она писала и принадлежала к тем, для которых коммунистический переворот в 1948 году означал дорогу через трясину.

Кафка тем временем сделался мировым феноменом, а "Письма Милене" — прекрасно расходившимся бестселлером. Только Яся Крейцарова не получит ни гроша. В собственной стране Милена вновь персона нон грата, а за границей бизнес оберегают наглые юристы.

Служба Безопасности тоже не ловит ворон. Она контролирует и просвечивает ближайшее окружение Яны, а та сама своей экстравагантностью предоставляет безопасности поводы. А в годы сталинизма наказывали не так, как при "пане цисаре"[60]. За то, что не занималась своим последним, пятым ребенком, Яна попадает в женскую тюрьму. Здесь уже не удавалось писать баллады в стиле Оскара Уайльда. Правда, после выхода на свободу Яна пишет выдержанные в той же тональности "Otisky duše" (Отражения души, отпечатки души, но можно перевести и как Мозоли души), которые вводят ее в чешскую литературу.

В краткий период либерализации, около 1968 года, она издает книгу "Adresat Milena", замечательный рассказ несчастной дочери, возвращающий героизм своей матери. Когда в душной атмосфере так называемой нормализации после нашествия войск Варшавского Договора, под постоянной "опекой" агентов Службы Безопасности, Яна очутится в подобном положении, как когда-то Милена в Вене, не случилось такого счастья, чтобы кто-то вернул ее к жизни.

В столкновении с определенным типом озверения даже у Красоты нет никаких шансов.