Чехия. Инструкция по эксплуатации

КНЕДЛИКОВАЯ ЛИРА

Речь, понятное дело, идет о желудке… Мы еще не находимся в Непомуке, всего лишь кусочек пути перед Страконицами, зато из Шумавы уже выехали.

Округа все больше округляется, женщины тоже. Небо вздымается над нами как-то тяжеловато. Можно сказать, это страна меланхоликов, но, в основном, здесь рождались горячие головы. Между архаической Габретой (именно так называли Шумаву до нашего прихода) и Страгоной (что, в свою очередь, были кельтскими Стракон-ицами) здесь рождались различные барды с весьма галльским темпераментом. Наша натура берется именно отсюда. Маленькое — зато наше. Именно так желал бард из Воднян по фамилии Холечек, то есть "голобородый", хотя растительность на лице у него была, что у твоих друидов, написавший роман "Наши" (Naši) — практически бесконечный кельтский эпос о южной Чехии, в которой малое — было великим. Он рассказывал о том, как старались мы избежать ловушек, которые ставили испорченные чужаки. Blut und Boden — так это называлось в соседней стране, твоей стране, дорогой чехоразведчик, к которой у автора имелись совершенно нулевые симпатии. Но вот "Кровь и Земля" по-чешски звучит вполне себе невинно! Правда, происхождение приводит к тому, что человек — это господин, и потому для Холечека это было святым делом. У него крестьянин, мужик — понятное дело, чешский — был укоренен словно нависшая над волнами скала в океане времени. Ну а Шварценберги, Фюрстенберги и вся аристократическая стая с их латифундиями… фу! Это всего лишь жаждущие прибыли и жадные приблуды-чужаки. Ну и эти отвратительные евреи, а более точно — жидки — взять хотя бы Гержмана Кафка из Осека и многие другие — перекупщики и ростовщики… Эти автору тоже не нравились. Или же иезуиты — воплощение измены и коварства. Ну и, естественно, пруссаки, немцы из Берлина — сплошная подлость. Зато мы абсолютно чистосердечные и неподдельные. Труд, пот, земля. Народ чистоты!

А всяческих жадных метисов и отщепенцев — что дома, что где-либо еще — людей, не имеющих корней, следовало бы поставить к позорному столбу — хотя бы боснийцев, турецких лакеев. Долой их! At' žije (да здравствует — чех.) — уже тогда, прошу вас — героизм сербов. А чехи, которые эмигрируют, заслуживают порицания и насмешки.

Патриотические писатели рождаются в каждом поколении. Баар, Врба, Клостерманн[29] — выбор огромен. Все играли похожую ноту: зеркала рыбных прудов, здоровый народ в народных костюмах, верность земле и народу. Вот только Адальберт Штиффер ко всему этому не слишком подходит — мало того, что те же самые окрестности описывал прекрасным немецким языком, так еще был умеренным и печальным.

Только вся здешняя серьезность, это не одно лишь бремя. Еще это облегчение или даже прихоть. Воспитанные на Библии наши добродушные южные чехи не живут исключительно неустанными боями за землю и честь, не признают они никакой аскезы и ни в чем себе не отказывают. Ибо в Писании написано: "телесные наслаждения", но никак не "хруст костей". Здесь всегда жилось довольно интенсивно. А то, что в данном регионе вылупливается и лениво смешивается в природе и людях, это никак не меланхолия с депрессией, а всего лишь кумуляция аппетита, тихое и неустанное предвосхищение кулинарных наслаждений. Человек живет здесь гурмэ[30], а никак не обжорой. Очень прошу тебя: не заглатывай ничего в спешке, перед тем хорошенько его не прожевав. В особенности же: делай это тактично и незаметно. Ибо глаза соседа всегда настороже, они неустанно в состоянии охоты. Он, твой сосед, постоянно желает заметить какую-нибудь историю, которую потом можно рассказать. Какой-нибудь анекдотец, придающий смысл вещам малым и смысла лишенным. Он увеличивает их, прибавляя к хронике. Этот вот ненаписанный роман "Наши" творит здешнее, коллективное "Я".

И не позвольте себя обмануть поэтам! Здешние болота, это такие места, которые способны обмануть даже сейчас. Утренние испарения иногда производят впечатление, будто бы ты в прачечной, но — в полдень и на правильной дороге — вы сразу же сориентируетесь, что это водные резервуары, а не какие-то там "глаза земли", равно как и ванны лесных русалок, а всего лишь дома карпов, то есть, лишенные всяческой романтики рыбные пруды. Мы же, чехи, убиваем всех этих карпов перед Рождеством. Без всякого пардона и публично.

Чистой воды чешский человек, ЧЧ, такой вот действительно настоящий, рыбы почти что не ест. Но вот под елочкой делает исключение и, чтобы вознаградить себе или же наконец покончить со всем этим, потребляет водяных чудищ с чешского юга.

Впечатлительные души, вегетарианцы или почитатели животных во время Рождества должны нас, скорее всего, избегать. Запах рыбных блюд и немое рыбье пение à la Моргенштерн разносится из кадок по всем улицам. Рыбные рты драматично раскрываются и издают из себя напрасное S.O.S., в то время как окружающая их толпа урчит, бормочет, переговаривается и поднимает палец вверх, обрекая рыбу на смерть. "Хотите эту? Или, может, вот эту? Очень хороший экземпляр, пан Вомачка! Из этой порция даже для тещи останется!". Палец поднимается вверх, выпрямляется, древесина большой палки бухает, а нож распаривает белый живот. Кровь впитывается в щели стола для экзекуций, капает на снег и окрашивает его алым. Из уст людей раз за разом вырывается пар, сконденсированное дыхание мерзнущей в тишине толпы. День катится к закату, но своя сила в нем имелась.

Здесь на поверхность поднимается нечто языческое. Под конец года мы попросту обжираемся. Страстно наслаждаемся деликатесами, совершенно не думая о спасении. Не случайно наши предки december — десятый месяц римского календаря называли prasinec (от prase — поросенок), потому что, по языческому обычаю ели, в основном, свинину. Только лишь под нажимом и, естественно, после крещения, пришлось искать новое название. Prosinec (от prosit — просить) — звучало уже гораздо более набожно. Вот вроде бы, всего одно "о" вместо "а", а какие чудеса творит! Но обычаи очень даже долго защищались от столь простого метода. Даже в третьем тысячелетия после рождества нашего Господа мы все так же организуем масштабные побоища свиней, приглашая знакомых и приятелей на пир и обжираловку или, по крайней мере, отсылаем им посылочку с кровянкой и колбасами, чтобы все обрастали жиром. А иногда даже горшочек супчика с поэтическим названием prdelačka (от слова prdel — попка, задница), в который от свинки забрасывается все то, чего не забрасывают в колбасы. "Пускай у тебя все будет хорошо, — говорит такой подарок, — не размышляй много, а только подливай себе!".

В том числе и карп, который раньше для добрых христиан был наградой за соблюдение поста, теперь является элементом ритуального обжорства. Врачи скорой помощи ожидают, когда можно будет начать вынимать кости из пищеводов дедушек и внучат. Brambory (картофелины), название которого добралась до венцев как bramburi, а в Чехию раньше, из самого Бранденбурга (по-чешски Braniborsko), на иностранцев производят впечатление попурри, мы же — чтобы их не разочаровывать — из картошки готовим действительно разнородную смесь. То есть, картофельный салат, благодаря которому чехи и создают для себя очарование Рождества. Порезанная чешская картошечка с огромным количеством жирного майонеза окружает жареного карпа, словно бы желая заменить ему водную стихию. Но я тоже люблю эту густую кашу.

Панировочные сухари, которыми необходимо обсыпать карпа, довольно часто производятся еще вручную (из засохших булок, рогаликов и т. д.), потому что чешская бабуля — до нынешнего времени глава чешских кланов — не очень-то доверяет всяческим экзотическим Биллам и Лидлам, которые не столь давно вторглись к нам, чтобы предлагать готовую панировку. Семейные рецепты рыбной похлебки передаются из поколения в поколение. Сам же продукт бродит по соседям в качестве поощрения к тому, чтобы взамен — или же в знак мести — те дали испробовать чего-нибудь из своих изделий. В похлебке же, по ближе непонятным причинам — или же это воспоминание про экономных предков — плавают те части рыбины, которые в других странах попадают в отбросы: головы и внутренности. Все это хозяйство мы торжественно сервируем и столь же торжественно едим. Предлагаем добавку. А потом — оставшиеся куски карпа, сильно пропитавшиеся жиром. Многие утверждают, будто бы в таком виде они намного лучше, более сочные. Ну просто тебе словно хорошо вылежавшийся сыр.

И все это мы успеваем съесть практически за один день. Все затем, чтобы чудище из глубин не преследовало нас в течение остального года. Попытайтесь пригласить нашего земляка на хорошую рыбу не в рождественские дни. Две трети чехов тут же начнут интересоваться: frutti di mare, креветки, маленькие такие каракатицы? Нет? Слегка прищурив глаза, они смерят вас как отважного чудака, поедающего одни только странные вещи. И каким-то макаром от вашего предложения увильнет.

Рыба, наш ненавистный соперник, вечно не дает себя победить вечным же чешским кнедликам. Существует только одно-единственное блюдо, в которое мы рыбу протащили силой… Наверняка потому мы называем его "карп по-черному" — здесь водное существо навечно застряло на мучных мелях. Но это и все, дальше уже наши "клецки" пути себе не пробили… Зато наш чешский карп не осмеливается иметь вкус рыбы.

И при всем при этом слово "кнедлик" проявляет свое заграничное происхождение. Чуждый посев из Баварии (прости, Холечек), внебрачное дитя нашей haute cousine (высокой кухни — фр.). Когда-то, в самом начале сожительства чехов с немцами мы должны были друг друга так любить, что хоть в рот положи. Потому что за это слово мы должны благодарить какого-то южного немца, который замешивал (kneten) более мягкие клецки, кнедли (Knödel), чем те, к которым привыкли мы.

Уже наш бдительный Гус заметил эту кошмарную кальку из Тевтонии, которая начала выпирать наше родимое слово "шишка" (šiška — клецка, галушка, комок, шарик), и он сражался с этим словом, провозглашая, будто бы "шишка" побеждает! Но вот не победила. Победил кнедель, кнедлик… cnoedelicus magnus, во имя языка и супротив Языка.

Но, чтобы не раздражать здешние озлобленные и злорадные языки, при этом перевод в чешскую культуру мы поставили на старочешскую муку, то есть, крупчатку, и победили! Да и форму мы оставили старинную: наш кнедлик — это šiška. У нас мы не варим никаких продолговатых брусков или шаров, что твои пушечные ядра — как это в обычае в Баварии и других странах. Мы никогда не отказывались от шишковатости, ибо она, в конце концов, наша. Наш кнедлик комковат.

И пускай судьба свирепствует, кружит и безумствует! Пускай кипит она, словно подсоленная вода, в которую чех забрасывает свои кнедлики. Они не размякнут, ничто их не раздробит на части, хаос пара не справится с ними. Они всего лишь округлятся, набухнут, надуются, всего лишь начнут скользить — эластично и умиленно — поднимаясь наверх в своей кипящей купели.

Округлость и эластичность наших кнедликов — это доказательство чешского таланта. Каждый из нас когда-нибудь пытался ухватить эту амебу, каждый из нас тренировался в ее вылавливании. И охотился за ней на гладком линолеуме, когда та ускользала из рук, и ее приходилось усмирять. И то еще приключение — порезать кнедлик на разделочной доске, а он дымил и парил. Голем из крупчатки, которого удается победить только лишь после тяжкого сражения.

У Его Величества имеются и свои слуги: мешалки и взбивалки. А еще у него имеется специальная кнедликовая миска. Одни весьма долго в ней утряхивают, другие — приправляют. Щепоточку соли, немножко кислоты. Традиционалисты утверждают, что настоящие ложки-мешалки делают исключительно из лещины. Это волшебная палочка самых лучших творцов кнедликов. Никакие роботы, никакая машина тут не справятся. Только традиционным путем можно пережить великое одушевление, кнедлик обретает душу, мы вдыхаем ее в него, словно Господь. Неожиданно начинают появляться деликатные пузырьки, кожица — словно у персика — слегка полопается, а нос вдохнет ароматы дрожжей и молока. В знак почтения мы отставляем миску, лучше всего на подоконник, и лелеем надежду.

Теперь займемся начинкой. У нас появляется пауза, добрая четверть часа, но не для отдыха. Необходимо завершить блюда, которым милостиво позволено присоединиться к Его Величеству. Они буквально перегоняют друг друга, стремясь к чести быть съеденными вместе с ним. Три соуса: красный, белый и желтовато-коричневатый, фигурирующие под различными наименованиями, но имеющие практически идентичный вкус, готовы смочить Его Величество. К ним присоединятся кусочки хорошо сваренного или жаренного, как у нас в обычае, мяса. Один из соусов наверняка выиграет, и Пан Кнедлик уже радуется встрече с ним. Это очень добродушный и деликатный Господин.

Подобно церковному потиру, все еще под тряпочкой в миске на окне, теперь он готов принять порезанную булочку.

Он отдыхал, набухал, рос, и вот теперь — полностью сформированный — вскальзывает в плодовые воды. А выйдя из нее, с полной силой склоняет шею перед режущей струной, поскольку крайне плохо сносит разрезание ножом. Зато поддается нитке или, как раз, струне, которая сотворена не только для арфы. Это наша лира, и на ней даже можно чего-то бзынькать. Кнедликовая лира, инструмент насыщения.

Неделя тащилась словно застывший мед. Все события подчинялись здешней драматургии. Кто-то чего-то подрезал, отсекал (kleštil), значит будет из него Клештил. Кто-то все время куда-то был должен (musel), значит, будет он Мусил. Кто-то куда-то уехал, но вернулся, не познав успеха — из него будет Навратил. Кто-то кого-то донимал и удручал (krušil), вот он станет Крушей. А с помощью чиновника загса из Саксонии, не отличающего "к" от "г", из него может получиться даже Груша.

Подобного рода "драматизм" — это банальная скука. А скука заставляет сатану работать. Потому-то все мы и делаемся черти что. И необходимо привыкнуть к толкучке случайностей в этой драматургии. Это, прежде чем оценишь ее как жизнь, дорогой мой чехоразведчик. Как жизнь в игровом кубике. Без фарса маленьких человечков. А если и комедия, то комедия дель арте, только без публики, потому что мы все в ней играем.

Если кто-то пожелает остаться в стороне, будет Негодой (nehoda = несчастный случай), но, тем не менее, каким-никаким, но актером. Здесь никто в стороне оставаться не может.

Так что мы производим следующие кнедлики, поскольку нуждаемся в якоре для здешних глубин. Для глубин наших чешских, скромных и не бросающихся в глаза начинаний. Ибо в тишине здесь нам по вкусу все, что мы куховарим.