Чехия. Инструкция по эксплуатации

LA SPOSA VENDUTA

И подъем вверх и взлет у нас наказуемы. А поскольку это всем известно, вот все мнутся на месте и предпочитают переждать. Или выпить пива. Истинный чешский чех принимает данный sedativum (здесь: успокоительное) весьма регулярно, а вот моравский чех — скорее всего, редко. Bier — это "пиво", а Wein — "вино", не забывайте об этом

Пока же что мы все еще находимся в "Саду Карконоша". А я хочу отвезти вас в Моравию. Из земли пива в землю вина, поскольку Чехия — союз двух этих напитков.

Мы отправимся прямиком вниз, вдоль Лабы-Эльбы, через Двур Кралёве. Башня святого Иоанна Крестителя все еще гордо возносится здесь, и даже "открытие" Ганки не лишило ее чести… А теперь на Градец.

Schlacht bei Königgrätz у нас никаким понятием не является. У нас эта чудовищная мясорубка записана совершенно по-другому, и никакой битвы под Градцем Кралёвы мы просто не знаем. Наверняка, именно потому, что ее не выиграли. У нас эту страшную резню называют битвой под Садовой[81], словно бы мы желали сказать, что это был всего лишь эпизод. Всего лишь стычка, увертюра к большей кампании, которая выявит другого победителя. Когда я пишу "мы", то имею в виду чехов из старой Чехии, которые сражались здесь за "государя императора" вместе с другими народами Австро-Венгрии, в последний раз как патриоты. Государь император нас всех не только не похвалил, но буквально сумел всех оскорбить, так что впоследствии у него появились проблемы с тем, чтобы найти себе верных воинов. Потому-то от той войны нам осталась только песня — героическая и эпичная — похожая на песнь про Бабинского.

Ее герой — это Франта Ябурек, мало известный историкам канонир.

А Ябурек стоит и бесстрастно заряжает свою пушку.

Припев песни исполняется, правда, по-чешски, но, одновременно, он настолько "обще-австро-венгерский", что ты, дорогой мой чехоразведчик, прекрасно поймешь все.

Понятное дело, что храброго канонира замечают пруссаки, так что рвущийся в бой чешский чех — тот "Ферда-муравей военного искусства" — не может скрыться от прусского глаза. Ибо:

Короче, его берут на мушку, причем, сам наследник прусского трона:

Ябурек переживает сложный момент. Правда, он сумел схватить зубами и выплюнуть одну картечину, но потом все шутки заканчиваются. Приходит очередь и храброму канониру. Его голова летит над полем боя и извиняется перед генералом-главнокомандующим:

Генерал потрясен! Ибо канонир, пускай в виде только лишь безголового туловища, в состоянии оттянуть свое орудие в безопасное место. За все свои героические деяния, несмотря даже на проигранную битву, нашего простого артиллериста возводят в дворянское звание:

В начале ХХ века Эгон Эрвин Киш в одном из своих текстов написал, насколько популярной была эта песня. В принципе, она и до сих пор популярна, хотя прошла очередная сотня лет. Правда, в современных песенниках кое-какие понятия уже нужно разъяснять.

Вот и я докладываю тебе, дорогой чехоразведчик — Ябурек, вот кто победил под Садовой… то есть, под Градцем.

После всех тех эскапад великодержавной и невеликодержавной европолитики, и после того, как политическая карта Европы своей формой приблизилась е той, что была перед великим сражением, мне кажется, что канонир Ябурек достоин памятника или хотя бы ордена. А вот ели бы нашлась спасенная им пушка, то она должна быть представлена как чешский вклад в политику мира во всем мире. Понятное дело, что при ней в обязательном порядке должен быть Ябурек — в целости или по частям. А как только начнут раздавать медали за проигранные битвы, я мог бы подсказать хорошее название…

Тем временем, Лаба-Эльба сделалась какой-то нервной, но проследите за ее поведением на протяжении двух десятков километров, и вы поймете — почему. Она должна протекать мимо Кунетицкой Горы, и явно ее побаивается. Этот, некогда наверняка крупный вулкан сегодня доминирует над равниной, которая именно там берет свое начало. Мы называем ее очень патриотически "золотой полосой чешской земли". Но мы не были столь великодушными и бескорыстными, когда приказали реке: "А теперь направляйся в Германию". Ну и кто мог бы вызвать, чтобы этот регион был таким урожайным? Ну а упомянутая гора — это наше соответствие немецкому Блоксбергу: 30 апреля здесь высаживаются чешские ведьмы и проводят свой шабаш, празднуя ночь собственной власти. Лаба-Эльба всем им уважительно кланяется и направляется в сторону Дрездена.

Вы же, в свою очередь — если я вас только не замучил — поворачивайте влево и направляйтесь в сторону Пардубиц, а потом на Литомышл. В этом до сих пор идиллическом городке (замок, парк, река Лоучна) на свет появился человек, который написал красивейший гимн пиву. Бердржих Сметана, сын пивовара из местной пивоварни, достаточно упрямый парень, чтобы прислушаться к призыву муз — а не к зову папашина солода. Впоследствии в его жизни были всякие приключения, но в конце концов он попал в Прагу в качестве дирижера и создал там нечто, что тогда называли народной музыкой, хотя поначалу мы, как народ, его высмеивали. Ведь он хотел быть известным в широком мире, и у него имелись и вкус, и стиль. Мы осуждали его за Листа и Вагнера, обвиняли в плагиате и вообще заявляли, что никогда ему не удастся создать ничего по-настоящему чешского.

Господи Боже, как же он нас изменил! Только лишь благодаря нему Лумир Линды — хотя никогда и не существовал — все время будет бренчать на мифической, древнечешской арфе. Знаменитый аккорд "B/Es" (Си / Ми бемоль) из "Влтавы" — симфонической поэмы — это не только лишь инициалы Бердржиха Сметаны, но и символизирует оракула вечной славы чехов, что из Вышеграда воспевает наше будущее. Не каждый слышит Лумира на скале, но когда внизу под замком перестанет трубить поезд или туристский корабль на Влтаве, мы услышим лютню… или тот самый инструмент, на котором он играет. И в этом нет ничего удивительного, ведь у него за спиной покоится Сметана — на Славине, нашем поле славы. Точно так же как Чапек, Маха… и множество других великих чехов.

А та его опера! Буфф нашей деревенскости, обеспечившая нашу славу во всем мире — Проданная невеста. В ней измерение удвоенной чешскости, наш материальный аспект, который творит из произведения нечто большее, чем какая-то там итальянская "La sposa veduta", которая если говорить о духе или очаровании — в такой же степени могла бы разыгрываться в Калабрии или на берегах По. Об этом втором аспекте до нынешнего времени заботится либреттист оперы, Карел Сабина. Это он предоставил "слова" — как мы до сих пор читаем на титульном листе партитуры. Но он не был только лишь человеком для предоставления слов.

Будучи умной головой и давним приятелем Махи, он страдал в душной атмосфере конца первой половины XIX века и мечтал о действии. Потому в 1848 году он присоединился к революции и взял в руки оружие! И это у нас, где человек, скорее, брал в руки волынку или скрипку! Очень скоро за свои поступки он встал перед судом и должен был повиснуть в петле, но его только лишь посадили в казематы замка Шпильберк в Брно. Сделали это, естественно, австрийцы. Хотя, говоря по правде, чехи по совсем еще недавно знаменитому поэту как-то не тосковали. Времена вновь были малодушными, повсюду были видны сильно согнутые спины. Шли годы, Сабина падал духом. В конце концов, он сломался и сделался агентом… До недавнего времени говорили: "сотрудник". Но только лишь таким образом он мог вернуться домой и начать писать. Понятное дело, что мечтал он о более серьезных вещах, чем какое-то там либретто. Но Сметана попросил его дать тему, и Сабина — приятно польщенный — предоставил поспешно написанные "слова".

Фабула столь же проста, как и богата по содержанию. Деревня и храмовый праздник с ярмаркой где-то неподалеку от Пильзно. Еник — "хитроумный Гонза" — только что вернулся после хождений по миру. Вашек — его брат, но сводный, и к тому же некто вроде "глупого Вацека" — унаследовал тем временем не только отцовское хозяйство, но еще и желает получить Марженку, нареченную Еника. Та долго сопротивляется, но появляется сват и предлагает Енику приличную сумму денег. А Еник, совершенно неожиданно, невесту продает. Вся деревня не сдерживает возмущения, все кричат: "Какой стыд! Позор!". Но довольно скоро все объясняется: Еник продал любимую законному наследнику, то есть, самому себе! Правда победила, как оно у нас и бывает!

Теперь у Еника имеется причина спеть свою очень красивую арию:

а либреттист патетично прибавляет:

Вот только с либреттистом все столь розово не было. Любовь не все преодолела.

Когда, в конце концов, стало известно, какой "халтуркой" занимался поэт, никто из его ровесников не подумал о собственных слабостях времен Александра фон Баха[83]. Слабость столь великого когда-то человека их только провоцировала. Посему его изгнали и из Праги, и из Чехии. Его объяснениям никто не верил (хотя мы слышим их и в опере: "Всего только хитрость, а не обман!"). Сабина умер одиноким и забытым, а его могила вплоть до 1932 года была без подписи. Но до нынешнего времени умоляет он нас текстом своего либретто! Все время распевает о собственной невиновности — он законный наследник, истинный сын, в бесконечном числе реприз этой великой оперы постоянно убеждает нас, что это все было всего лишь хитростью, но никак не изменой.

Возможно, что когда-нибудь мы откроем в Непомуке институт нашей романтики и ее печальных жертв. Никакой не Robintalium, но Lindaeanum. У Карела Сабины там будет личный, крупный раздел. И, возможно, его выслушает суд — понятное дело, суд Либуши. Возможно, он его даже оправдает его словами: Ego te absolvo, Carolus, poeta et vir fortis (Прощаем тебя, Кароль, поэт и сильный человек — лат.). Сама же княжна прибавит по-старочешски: "Ты заслужил это!".

А где-то в городе, возможно, какому-нибудь пивовару придет в голову сварить пиво в знак памяти тысяч людей, что пошли по стопам либреттиста и в течение минувших десятков лет пытались как-то устраивать свои дела с различными режимами, подобно этому вот автору. И вот тогда-то замечательный пивной гимн Сметаны мог сопровождать радостную попойку: