Чехия. Инструкция по эксплуатации

МОРАВСКОЕ ПОЛЕ ИЛИ КАК НАМ ОТАКАРА УБИЛИ

Да, было бы просто сказать: давайте оставим Моравское Поле для спаржи. На вкус они гораздо лучше народных баек и намного здоровее. На Marchfeld — как данный адрес звучит по-немецки — выращивают спаржу наилучшего качества.

Так я думал, когда какое-то время тому назад предлагал Театру на Виноградах в Праге драму Франца Гриллпарцера о том, как нам убили Отакара. После почти что двух сотнях лет с момента написания пьесы могли бы они это себе позволить?! И тут выяснилось, что у нас нет даже ее хотя бы приблизительного перевода. Правда, мы быстро договорились на "Валленштейна". Ведь герой Шиллера умирает там за чешское дело, а фокусы Габсбургов более прозрачны.

При всем, при том Гриллпарцер нам хорошо служил. Уже в его "Прародительнице" (Die Ahnfrau, 1817), посвященной проклятию господ из Боротина, появляется чешская белая дама, а в "Либуше" (Libussa, 1848), вдохновленной только что "открытой" зеленогорской рукописью, автор становится на сторону чешского матриархата. Так же "Братская ссора габсбургского дома" (Ein Bruderzwist in Habsburg, 1848) объясняет начало Тридцатилетней войны завистью глупой Вены по отношению к умной Праге.

То есть, Гриллпарцер вводил чешские мотивы в мировой контекст раньше, чем мы сами. Наша национальная наррация только-только создавалась, а ее героика обязана была быть патриотической. Отакар сразу же выступал в ней в двойной роли. Хотя имя ему было Пржемысл — от мышления — мыслил он весьма упрощенно. Свое германское прозвище он выбрал себе не для того, чтобы, как и свой дед пояснить оригинальное имя, но затем, чтобы оно соответствовало трону в Рейхе. Словом, как будто бы этот наш герой не был достаточно любопытным! Он подлизывался к немцам, то есть, к немым существам, которые — ткем более, в вещах, относящихся к нам — вообще ничего сказать не могут.

А кроме того был он гордым героем, рыцарственным рыцарем, золотым и железным королем, возвышенным Ахиллом, убитым коварным карьеристом со странным именем… Гашпрк или как-то так! Но, поскольку у нас не было собственного Гриллпарцера, с драмами у нас как-то не складывается, поскольку мы предпочитаем романсы и эстетическую печаль, потому мы сложили песнь, в которой:

Если бы мы были сербскими радикалами, то из Пржемысла сделали бы короля Лазаря, а из Моравского Поля — Косово[98], и сразу имелась бы причина для мести. Лазарь, правда, погиб через сто лет после Пржемысла, но у сербов про это имеются сотни баллад, а у нас — только этот вот архаичный рапорт. При этом, проигранные битвы часто бывают более вдохновляющими, чем выигранные, а горечь держится дольше, чем энтузиазм. Вот только для нас драмы представляют собой сложности, и, возможно, все началось именно тогда.

Потому Гриллпарцер застал нас врасплох. Его пьеса "Счастье и конец короля Отакара" (König Ottokars Glück und Ende, 1825) возвращала тему, которая перестала быть для нас интересной. Она лежала в архивах, ею интересовались исключительно книжные черви. А тут внезапно появляется какой-то венец и делает из нее драму! Он пишет о чванливости, о неверности и измене, о плохих чехах и хороших венграх, как будто бы это не Рудольф, нерыцарственность которого вошла в историю, выдумал коварный обман в битве, а его исполнители до самой смерти станут стыдиться за это.

Сами мы Пржемысла видели критически. Когда все у него было хорошо и все удавалось, он летал, словно мотылек, по различным полям, когда же было паршиво — отдал Богу душу на этом вот, Моравском. А если бы, не дай Боже, он выиграл, то передвинул бы центр Рейха на берега Влтавы, и у нас был бы тут какой-нибудь набитый бюрократами Брюссель! Или, еще хуже, сам поселился бы на Дунае, а про нас бы забыл! Не уважал он нашу специфику, чужим хлопотливым мастеровым он основывал города, потому что, якобы, те прекрасно разбирались в делах, а мы только скотину разводили.

То был сторонник союзности, который не понимал чешской уникальности. Расточительный тип и фантаст, не ориентировавшийся в том, что местные графы награбят больше, чем бродячие хвастуны. У Габсбурга грабли были длиннее — его клан душил Европу шестьсот сорок лет. Ибо он умел придать мораль обманам! Он знал, что и кому можно обещать, а потом этого не дать; как уменьшать величие и увеличивать мелочи.

Наши патриоты утверждали, что победивший Отакар нам бы повредил. Мы не одобряли его предателей, но наше возмущение было умеренным. В этом мы, о чудо, были похожи на великогерманцев, по мнению которых все это надлежащее дело должно было называться "Рудольф, начало несчастий".

Но, так или иначе, наш чешский суперкороль (в чем-то Арпад, наполовину Гогенштауфен[99]) был способным парнем. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, совершенно неожиданно умер его старший брат, так что теперь ему уже не нужно было думать о епископской должности, чтобы протянуть руку за королевской короной.

За это папуля приказал посадить его в Белую Башню на Градчанах, а к другим участникам заговора послал палача. Точно так же, как впоследствии в Костржине на Одере прусский герцог Фридрих (еще не Великий, но уже об этом мечтающий) пережил казнь приятеля, с которым пытался совершить подобного рода переворот.

И случайности здесь не совпадают! А ведь Отакар основал город крестоносцев Кёнигсберг, чтобы превратить славян-язычников в немцев-христиан. И подобия идут даже дальше. Отакар означает Одоакр, а Одоакр был "оримлененным" германцем, сломивши шею Римской Империи. Так что, о том, что онемеченный славянин мог теперь сделать то же самое с германской копией Рима, было не пустыми слухами, а пропагандой.

Чем сильнее пытался он завоевать доверие, тем более ему не верили. Когда же потом он стал претендовать на титул Rex Romanorum, было уже ясно, что князья выберут послушного ноля. Могучий род Гогенштауфенов, с которым чехи договаривались, угасал, а Рейх начал шататься. Он уже привык к ничтожным повелителям, и даже нашествие монголов его ничему не научил. Отакару было восемь лет, когда Золотая Орда залила Моравию, и исчезла она только лишь потому, что где-то в степи умер хан и теперь нужно было биться за нового.

Европейцы облегченно вздохнули, но, как обычно, у них имелись и свои собственные драчки. Вот в них Пржемысл весьма отличился. Как единственный наследник трона он сменил замковую тюремную камеру на дворец, да еще и женился на Австрии. Правда, та принадлежала пожилой даме с нулевыми видами на потомка, зато властью Отакар уже мог равняться с отцом. К тому же, Маргарет была вдовой императора, и у нее были выгодные связи.

Брачный рынок королевских семей всегда руководствовался политикой, никак не эротикой, но выбор Отакара был настолько продиктован жадностью, что уничтожал его сексуальное реноме. Пошли слухи: чехи женятся, когда уже ни на что не способны. Чтобы хоть как-то исправить ситуацию, Отакар повсюду говорил, что ему был важен мир, поскольку только он в его роду важен.

Но, когда, благодаря своим имперским связям, король обвел венгров вокруг пальца и уселся еще и на чешском троне, он уже представлял собой приличных размеров империю, которой по-настоящему не хватало наследника. Поэтому Отакар прогнал Маргариту и потребовал от Пешта Кунегунду — в рамках дани за капитуляцию.

Брак состоялся в Посони, то есть в Прешпурке (ныне Братислава), и был он доказательством не только потенций короля, но и его планов. Он прямо намекал на некую Чехо-Австрию, а вот это кое-кому начало мешать. Во всеобщей эйфории появились первые трещинки. То, как отправили бывшую императрицу, было не очень-то элегантным делом, но то, что не возвратили ей Австрию — ее приданого, вообще было явным и извращенным обманом! В Австрии все повесили носы на квинту, в Венгрии все кипело!

У нас же восхищались невестой. Чтобы ее имя не пробуждало каких-то неприличных ассоциаций, ее называли Кунгутой. Вроде как уже мать Отакара сделала его таким более чешским. Поскольку девушка была красивой, мы даже простили ей, что прибывает из страны Белов или Адальбертов, происходящих от нашего епископа Войтеха. Мы убили все его семейство, вот он и сбежал в пусту[100] к кочевникам, где учредил им архиепископство.

В случае привлекательной Кунгуты об этом можно было и не думать. К тому же она была умной и задиристой. Ее имя означает "отважная в бою", так что Пржемысла она, скорее подстрекала, чем любила. Разница в возрасте теперь действовала против супруга, так что нет ничего удивительного, что она предпочитала трубадуров, а не мужнины тирады. А бродячие певцы уже тогда толпами сходились в Прагу. Прибывали они с юга или запада, играли, скорее, на лирах, чем на мифических старочешских арфах, а пели на английском той эпохи — то есть, по-немецки.

Гриллпарцер намекает на то, что Кунгута узнала Завишу из Фалькенштейна в компании таких вот трубадуров. Я хочу утверждать, что он очаровал ее "Песнью Завиши"[101]. Благодаря матери, родившейся в Малопольше, Кунгута наверняка должна была понимать чешский язык, так что льстивые слова Завиши могли звучать для нее более интимно. Мы эту самую замечательную песню чешского миннезанга приписываем Завише из Зап, хотя практически ничего о нем не знаем. А вот лично я приписал бы ее тому красавчику, которого мы и должны благодарить за всю эту историю любви.

Знаю, что звучит это романтически. Но разве вся эта история не похожа на чистой воды роман? А ее герой — королевский charmeur (здесь: соблазнитель — фр.)? И не сохранилась ли она до настоящего времени только лишь по причине своих скандальных коннотаций? Можно было вздыхать к неизвестной "госпоже", и каждый сразу же знал, о ком идет речь. Данный вид тактичности был приписан к жанру, а любовная магия нашего рыцаря являлась тайной полишинеля.

Вот если бы у нас имелся собственный Франц Гриллпарцер, он мог бы описать нам эту историю как "Печаль Завиши" словно шекспировскую драму, в которой местный рыцарь побеждает гордого короля. Вот просто рассказ о том, как хитроумный jokulator, то есть, игрун — сегодня мы бы наверняка назвали его артистом кабаре — развлекает королеву и ее двор.

Ну чего такого он пел?

Все это звучало бы в переводе на современный язык приблизительно так. Только Пржемысл разъярился совершенно по старочешски, и Завише пришлось исчезнуть. Но он отомстил Отакару, сначала устроив восстание, а потом — не появившись на Моравском Поле.

Зато он прибыл в Моравию, поскольку там появилась свежеиспеченная вдова.

Второй акт выдуманной пьесы нашего выдуманного Гриллпарцера мог бы называться "Ложе Завиши". Он рассказывал бы о миленьком ворковании и могучей любви Кунгуты и Фалькенштейна. Где-то под конец акта королева ожидает ребенка, а маленький король-сирота — бастарда. Фейерверки на небе не появляются, поскольку европейский мир их еще не знает, зато вся Чехия буквально исходит сплетнями. Сынок ее никак не интересует! Она сбежала от него из замка Бездез! К любовнику! А пацана оставила Элишке!

То есть, няньке, имя которой вскоре заменит имя королевы Кунгуты. Но Вацлав мать любит. Когда он увидит ее через четыре года, он простит ей и незаконнорожденного ребенка, и отчима. Материнская эротика превращается в политику, и наш Завиша фактически делается владетелем всей страны. После всех этих драм, унижений и периодах голода, после Бранденбургов в Чехии — наконец-то все делается спокойным. А Завиша человек хороший, правит и никому не мешает. Так что живые себе живт, мертвым уже все равно, а будущее выглядит ну прямо как пахучая роза.

Вот здесь нужен какой-нибудь сдвиг, неожиданный поворот, как у Гриллпарцера. Турнир пражских мастеров пения. А Вацлав как раз проходит мутацию голоса и обретает собственный. Уже не слишком-то гармонизирующий с лирическим голосом матери. К тому же близится срок подачи чешской дани в результате капитуляции. Юный король должен жениться на молоденькой представительнице дома Габсбургов, на дочке победителя с Моравского Поля. Красивая девушка, отец которой не любит Завишу.

Но тот предчувствовал, что владение женой Отакара означает еще и передачу на себя хлопот покойного. Так что, когда в Хебе происходит свадьба, весьма похожая на ту, что была в Прешпурке, Фалькенштейн является там персоной нон грата, а Кунгуту это печалит. У нее уже имеется опыт с логикой подобных союзов. Женщина впадает в депрессию и возвращается в Прагу через замок завиши — Крумлов, где и умирает.

От страха за мужа, от чахотки или от упадка сил? Мы этого не знаем. Наш Пкшддпарцер выбрал бы первый вариант и написал "Бедствия Завиши". Политика вновь превращается в эротику. Копуляция в знак капитуляции становится любовной страстью. А Гута (или Юта) — маленькой богиней. Она не только дарит королю наслаждение, но и подкрепляет его, поддерживает. Вацлав чувствует себя на седьмом небе и придумывает для супруги песнь, более знаменитую, чем песнь отчима.

Боль его покинула, вернулась радость. Вместо горестей у него блаженства, вместо опасений — доверие, ласка и глубокое чувство. И он, наверняка, не преувеличивал, когда говорил, что:

столь манящей дамы не видел даже во снах…

Хотя текст песни украшает все сборники миннезанга, мы не слишком обращаем на нее внимание. Дело в том, что Вацлав подписался как Венцель, когда же впоследствии уже мы хотели это переделать, оказалось, что песня — фальшивка. Зато Вацлав превратился в мужественного короля, а Завиша — в беженца.

Он покинул Прагу, не моргнув глазом, и попытал счастья в Пеште. Его очарование там еще действовало, а вот удача — уже не слишком. На родине Кунгуты он осчастливил Елизавету Куманку (Половчанку), сестру короля Ласло (Владислава) IV Кумана (Половца), а в отчизне Отакара вызвал то, что ожила жизненная травма короля. Разыграть ситуацию психологически хуже было просто невозможно.

Так что когда до Праги добралось приглашение на крестины очередного бастарда, все уже встало на свои места, и близился финал. Вацлав обещал, что приедет, но это было всего лишь "габсбургское обещание" — хитрость с целью арестовать Завишу.

Последняя часть нашего воображаемого Гриллпарцера называется "Глубокий упадок". Разыгрывается она в селении Глубокая под замком. Завиша становится на колени рядом с колодой палача, а сзади слышна его песня, по-старочешски.

Вместо "нашего" Гриллпарцера — существовал самый настоящий, и его Завиша интересовал исключительно постольку — поскольку. Потому-то и не хватает нам героического и эротического персонажа чешской драматургии, в то время как у австрийцев имеется плодовитый писатель. А на Моравском Поле лежал не один Отакар, там же остался и его лозунг. Рудольф-победитель его поднял и сделал его максимой собственного рода:

Bella gerant alii, to felix Austria nube! (Чтобы быть счастливой, женись, Австрия! — лат.)

Правило габсбургских сановников на сотню лет. Даже сам Гриллпарцер дождется реальной ситуации, когда маленький корсиканец, карьерист и драчун, оставит пожилую даму, которая ему так помогала, потому что у Вены имеется Кунегунда. Похожесть на ситуацию с Пржемыслом была поразительной. Можно было писать о чехах, а остерегать перед французами.

"Отакар" был написан уже после смерти Наполеона, когда люди уже начали забывать о моравском поле под Славковом (Аустерлиц). Правил ними Меттерних, и многие считали, что во времена Бонапарте жилось, что ни говори, веселее. И воцарилась ностальгия, подобная оталгии (ушной боли).

Но из Франции пришел не один только высокомерный генерал. Именно там проклюнулась мыслишка, будто бы каждый человек — это, собственно говоря, граф. Мысль эта пережила и Лейпциг, и Ватерлоо. Мысль эта нравилась и Гриллпарцеру, только он, будучи австрийским занудой и нытиком, чувствовал в ней противоречие. Ибо данная мысль графства не обещала; и наш драматург прекрасно знал, на кого эта идея рассчитана. Он опасался, что придут профессиональные мошенники, обещающие поставку всего и вся.

Бродячие певцы превратились в национальных поэтов, местные хроникеры — в философов истории. Все провозглашали, будто бы родиться — это больше, чем суметь. Ибо только народ дает право на рай. Но в Австрии проживало восемь народов, и каждый из них желал собственноличного рая. Все были против всех: Гриллпач дрался с Гриллпачовским, а Крылпачек с Гриллпарцером.

И один только последний мог посвятить себя в большей степени писательств, чем подстрекательству. Творил он на языке, которого не надо было спасать, и для народа, имевшего публику, которая была способна платить. И потому из французских понятий он избрал не nation, а liberté. Свободу личностей, а не толп. Он понимал ее как творческий риск. В отличие от упомянутых философов, он утверждал, что история цели не имеет. Что все это деяния или вообще — явления драмы, которая все время пишется.

Уже в его "Праматери" рыцарь Яромир спрашивает:

Гриллпарцер писал о такой вот игре. Он записывал ее ходы. Он рассказывал о Пржемысле, который совершенно не мыслил. О Милоте, который никого не миловал. О Завише, которому завидовали. А особенно: о времени, как продолжительности настоящего, которое может вводить в игру неизвестных до сей поры игроков. Среди персонажей его "Отакара" имеется и Бенеш, бенедиктинец — очень добродушный человек, но проповедующий исключительно пустые слова.

Все в драме вращается вокруг двух королев: постаревшей Маргарет, из которой делается Офелия, и красавицы Кунгуты — которая на самом деле мегера. Пржемысла соблазняет Гибрис — дама, ответственная за всяческие катастрофы. Гриллпарцер говорит не о чехах, не о Чехии, но о конце властителей, которым гордыня ударила в голову. Он не прославляет никаких Габсбургов, а только лишь sophrosýne — умение все обдумать, чувство умеренности. Поэтому, даже под конец пьесы, который неистово вопит: "С Рудольфом на вечные времена!", речь идет вовсе не о ритуале подданства. Автор знает, что в политике вечность — штука преходящая, в драматургии же она означает актуальность персонажей.

Его тема — это finis fortunae, конец удачи, конец счастья, потому что счастье не следует пить полными горстями. Потому-то проигрывает Отакар, а не Рудольф. Рудольф — это Фортинбрас, который приходит нам сказать, что Гамлет мертв. А Пржемысл — это Ричард, так и не нашедший коня.

Но венская премьера возмутила чешских праматерей и праотцов. Они не глядели на пьесу по-шекспировски, поскольку им мешали национальные тернии. Приблизительно в это же самое время они написали себе "Фидловачку"[102], в которой слепой певец придает чешскому дому имя земного рая. Национализм охватил всех. Австрийцы хотели быть немцами, а чехи кричали: "Гей, славяне!". Начиналось сражение за очередность клевать в габсбургскую империю, которая сама превращалась в Моравское Поле.

Чтобы монархия не распалась, ее молодой император отправился на войну. Впервые с момента битвы на Моравском Поле глава "габсбургского дома" лично командовал армией. Но под Сольферино получил в торец, как и Отакар. Правда, смерти избежал, но только лишь затем, ассистировать при упадке монархии. Возможно, он был наиболее талантливым уменьшателем в долгом ряду своих предков.

Имелась у него и своя Кунгута. Ее называли Сисси, а ее Завишу звали Андраши. В этой политической ménage à trois и родилось кукушкино яйцо под названием K.u.K. Но сами они дивились тому, что их трио производит лишь дубликаты и двузначности. Нет, им были нужны более однозначные образцы, в связи с чем первый министр отдельного венгерского образования огласил конкурс по чисто воспитательной теме.

В его результате на свет должна была появиться историческая ветчина — Historienschinken. Так в Германии называют панегигирические картины, обязанные придать истории более современный смысл. Темой — а как же иначе — было Моравское Поле. Победителя по производству "копченостей" звали Мор Тан, а его изделие называлось "Встречей". Скромное такое, чуть ли не робкое название. Но мы видим гордое рукопожатие Рудольфа и Владислава (Ласло). Они сидят на своих конях, но чуть ли не обнимаются. Отакар к этому моменту уже отдал Богу душу, он лежит на земле полуголый, с колотыми ранами, с головой на остатках одежды. В верхней левой части картины отряд кавалеристов арестовывает семилетнего королевича. Папочка хотел показать триумф, а вызвал травму.

Ну а так: все блестит, штандарты развеваются, султаны из перьев трепещут, кивера вздымаются над головами, а копья целятся в синее небо. Поскольку я и сам когда-то был министром образования, цель этого шоу отгадать могу без труда. Подобные творения — это воспитательные инсценировки. Как говорится: роли уже розданы, достаточно их лишь хорошо сыграть!

И что с того, что Отакар возводил монастыри, а Ласло устраивал в юртах оргии, в связи с чем из Рима ему прислали анафему и, якобы, убийцу. Похороны его были самыми что ни есть христианскими! Заклинание истории — это выражение страха, что та пойдет как-то иначе. А ведь тогда, в момент создания картины, и в самом деле происходили такие вещи, относительно которых никто понятия не имел, как они закончатся. Для чехов разыгрывалась пьеса под названием "Конец Рудольфов". После Майерлинга, того самого маленького замка за Моравским Полем, было уже ясно, что приходит закат монархии. Наследник трона застрелил там не только себя, но и Марию фон Ветсеру. Чехи называли Марию Вечерницей[103], и для них то было четкой метафорой, вот только в Хофбурге чешского языка не знали.

Дуализм снижал не конкуренцию, а компетентность. Уменьшать величины уже было нельзя, поскольку в стране столь многочисленных графов они росли словно грибы после дождя. Исторических ветчин тоже уже нельзя было канонизировать. Впрочем, это как раз мог первый встречный, а у чехов имелись даже более способные художники.

Так что нет ничего удивительного, что Моравское Поле становится и их темой, и что за нее возьмется и венский мораванин. Альфонс Муха трудился в Вене проектировщиком театральных декораций. Времена чешских портных и кучеров уже закончились. Муха был успешным человеком, который мог выбирать: для кого, что и за сколько. В особенной степени ему соответствовали исторические вещи. И довольно удивительным было, когда он принял (в 1894 году) заказ для "Истории Германии".

Почему? Только лишь потому, что речь шла об Отакаре и новой его интерпретации? Самое главное, что концепцию Тана он полностью перекроил. Габсбург склоняется над мертвым Пржемыслом, словно было неясно, кто же выиграл. Как раз в это время Муха начинал быть раздраженным Веной. Германские ритуалы были ему противны, и, наверняка, потому он решил Пржемысла "ославянить". Когда же он отправился в Париж, где даже чех мог быть космополитом, он превратился в лирика славянскости.

Возможно, именно потому он и стал автором "Славянской эпопеи". Для меня этот контраст является источником его жизненной энергии. А так же причиной того, что, несмотря на эпитеты со стороны коллег и нелюбовь политиков — он сегодня является самым знаменитым чешским художником. Для националистов он был уж слишком интернационалистическим, для сюрреалистов — слишком реалистическим, ну а для коммунистов он был уж никакой не пролетарий. Зато он был волшебным человеком и замечательным инсценировщиком. Когда он начал работать над своей "Эпопеей", еще правили всякие Ласло. Когда же он ее завершил, Прешпурк превратился в Братиславу, из части Австро-Венгрии — свободная Чехословакия, для которой он проектировал новые банкноты.

И которой он подарил двадцать громадных холстов своего славянского мифа.

На пятом из них — тоже восемь на шесть метров — Пржемысл снова женится. Из старинной дани по причине капитуляции здесь имеется славянская дань. Король воплощает собой смысл. Солидарность и вечную коалицию славян. Хотя на дату свадьбы ему было всего лишь тридцать три года, здесь он представлен словно Авраам. Если бы он и вправду так выглядел, Кунгута была бы мученицей, а не женой-изменщицей. У Тана труп Отакара выглядит более соблазнительно.

Только ведь здесь речь идет об иконе. Брак — это объединение Востока с Западом. Плюс утраченный шанс на лучшую судьбу для человечества. Потому что Моравское Поле было творением мрачных сил истории. Вскоре в Праге проходит всечехословацкий слет организации "Сокола", а Муха получает шанс аранжировать свадьбу Кунгуты на Влтаве. Теперь это республиканская река, по которой плывет Братская Славянскость. Суда и лодки, люди и людища. Костюмы: от Руяны до Сплита. Мы чуть ли не слышим приветствующий ладью с молодыми чуть ли не древнегреческий хор:

Кунгута махает рукой. Отакар обнимает ее плечо. На ладье блестит славянская свастика, чтобы было ясно: здесь у нас не только герои, но и боги.

В то же самое время вчерашний совместно с Махой обитатель Вены создал германскую свастику. Он мечтал о карьере художника, но пришлось ему переехать в Мюнхен, поскольку в Вене знали, чего кто умеет. Вот там его hákenkrojc поимел успех. Свастика попадает на флаги отрядов, которые вскоре зальют Европу и станут угрожать всему миру.

Добираются они и до Праги, только Мухи к этому времени уже нет в живых, а его "Эпопея" спрятана в подземельях. Автор, правда, подарил ее городу, но тот не нашел для нее подходящего места — благодаря чему она и сохранилась до наших времен. До сегодняшнего дня она находится в небольшом моравском замке неподалеку от поля нашей битвы[104]. Пржемысла, возможно, это бы не удивило, а вот Гриллпарцер, наверняка бы, чесал репу. Просчеты — это грех королей.

Братская Славянщина тоже нашла к нам дорогу. Сюда она добралась в 1945 году, и приветствовал ее некий Бенеш, словно упомянутый персонаж из оговариваемой пьесы. Он театрально утверждал, что не только отомстил за Пржемысла, но еще и исправил его смертный грех, когда король пригласил мастеровитых типов в страну, который ведь является нашей отчизной. И он реально всех их выгнал.

А мы кричали "ура" и вопили: "Во веки веков!". И века эти продолжались долгие пятьдесят лет.

Да, Гриллпарцер знает о нас намного больше, чем нам того хотелось бы. В конце концов, это ведь он написал "божественную комедию" нашего региона.

Впрочем, и в той, написанной Данте, Пржемысла тоже хватает. Вместе с неисправимыми грешниками он пашет на строительстве небесной автострады. Вроде как, чуть ли не с Рудольфом. И, кто знает, а не добрались ли он уже на высоту облаков?

Мне, по крайней мере, кажется, что свои грехи они уже искупили. И что оба, наверное, дружески махали венграм, когда те, вместе с австрийцами в 1989 году перерезали колючую проволоку, ограждавшую "лагерь мира". Они же знали, что это поможет и нам.

И с того момента стало ясно, что мы все выиграли.

То есть "Отакар" обязан вернуться домой! А я обещаю, что переведу его.

Ну а если бы мне не суждено было это совершить — все-таки, мне уже семьдесят лет, и я знаю своих Завиш, Бенешей и Милотов — то договорился с сыном, что это он возьмет на себя исполнение этого обещания.

В конце концов, его зовут Вацлавом.