Чехия. Инструкция по эксплуатации

ШУМАВА, АХ КАКОЙ ШУМ

Чешское слово bůh (бог) — это не то слово buh, посредством которого наши немецкие соседи высвистывают бездарных актеров. Миниатюрное колечко над гласным звуком "u" — это еще одно чудо чешского языка. Оно дает понять, что вот тут мы, собственно, должны сказать "ú" (то есть "у" удлиненное), только это было бы слишком просто, и по нему невозможно было бы узнать, что во втором падеже этого существительного в этом месте мы говорим "о". А вообще нам известны четырнадцать падежей. Семь для единственного числа и семь для множественного! То есть, наша экономность в данном случае выкуплена очень даже задорого. Можно сказать, это просто расточительство. Но одновременно с этим мы сообщаем, что это "о" когда-то здесь было. Когда-то, в самых началах чешского языка, был bůh, boh или bog, а возможно, еще bag и bac, как в слове "бакшиш". То есть, великий господин, который иногда бросит чего-нибудь, пригодного для еды, кусочек какой-то. Но не хлеб наш насущный, который печет Великий Пекарь, хотя это вот bac (baker — англ.) и наше peku (пеку — чеш.) могли бы на это указывать. Старый чешский бог наверняка имел в виду еще и мясо. Благосостояние, богатство. Но такое вот его непосредственное соединение нас раздражает. Ибо, в конце концов, богатства желает каждый, в том числе и бедняки. А он раздает бакшиш по собственному признанию. Чехи частенько попрекали его этим — поэтому в наказание получали меньше, чем он хотел дать. В Моравии к нему относились по-другому, вот они и получали больше. То есть, они были попросту более вежливыми.

По этой причине я не утверждаю, будто бы у нас два бога, но, возможно, просто у нас различные стили набожности: моравский и чешский. Чешская набожность дерзкая, моравская — милая. Чешская — упрямая, моравская — умеренная. Чешская — требует, моравская — помогает. Для чеха из Чехии, история это смесь всего. То, что с нами сталось, хотя стать не только не должно было, но буквально не могло. Для моравов — это сумма, результат. Возможно здешний Господь Бог сидит себе на Палаве[10] с кружечкой винца и с удовольствием иногда слушает местные песни. Возможно, ему нравится их несколько лидийский[11] характер. В Чехии Господь Бог — это hospodin. Он ходит в господу (hospoda — пивная, трактир), где пьет пиво. Господа — это наша цитадель.

Только не Festung Böhmen (крепость Чехия — нем.), как когда-то польстил нам Бисмарк. "Кто владеет Böhmen, тот владеет Европой!". Понятное дело, на нас тогда это произвело впечатление: достаточно того, что мы находимся у себя дома, а Европа уже и наша. Ради этого вот бисмарковского сравнения мы, возможно, даже были бы склонны принять название Böhmen. Но вы заметили? Если только кто желал завоевать Böhmen, попадал в Чехию, а потом снова убегал.

А так мы вообще-то очень легко доступны. К нам ведут красивые дороги! Горные гряды манят. Речные долины ну просто как из-под иголочки. Взять хотя бы Лабу (Эльбу), которая течет и через Саксонию, а у нас — через Ловосице илиТерезин. Проедешь Карконоше[12] через Наход, и через минуту ты уже в Храдцу Кралове или под Садовой. Или же через Пржимду из Баварии на Пильзно. Чешский Рай[13] — звучит практически божественно! Манят и наши приграничные курорты, к примеру, Марианьске Лазне или Карловы Вары. Из Австрии к нам можно добраться по особо красивой дороге — похоже, именно поэтому Австрия так долго нас и удерживала. Возьмем, хотя бы, моравский вариант — через Зноймо. Из Польши, с севера — на Остраву, а там и на Оломунец. А еще к нам можно въехать через Словакию — и мы по этому поводу никак не перестаем удивляться. После стольких лет в одном спальном мешке со словаками трудно считать их чужими. Но мы закаляемся. При случае, хотя и с опозданием, мы пытаемся вчувствоваться в то, а как могла бы чувствовать себя Австрия, с которой мы когда-то поступили так же, как словаки с нами.

Так или иначе, но в Чехию можно вторгнуться откуда угодно. Мы не представляем собой особого географического сопротивления. Даже если когда-то мы и были твердыней, то захватить ее, и даже завоевать, было весьма легко. Большинство названий, которые я здесь привел, это еще и названия полей битв, перечень наших поражений. "Рай земной…" — ну, возможно, на первый взгляд, а в действительности? Совершенно иначе. Подобные строфы порождаются романтическими сердцами, и язык патриотов просто пухнет от них. Тем не менее, страну чехов очень легко просмотреть назквозь и… так же легко не заметить. Преодоление наших гор, это детские игры, никакой стеной они не являются. Если подсчитать, не придираясь, то каждые полвека к нам забирается непрошеный гость с какой-то собственной мрачной правдой, которую он собирается нам объяснить. Ничего удивительного, что нас эта правда всегда довольно-таки пугает, раз уж мы вытерпели столько ее версий!

Но так с нами было не всегда. Когда-то правда нравилась нам как таковая, сама по себе. Мы были не только правдивыми, но верящими в правду. В Божью Правду. Какое упоение, головокружение, шум небесных сфер. Здесь, на Шумаве, такая правда обращалась к тебе особо пьянящим образом. Шумава — это место, где шумит и в природе, и в голове[14]. Здесь легко быть гордецом, чувствовать себя равным Господу Богу. Ведь именно отсюда родом еще и Ян Гус с Яном Непомуценом — наши вздорные святые, слава которых пересекла чешские краницы.

Первый до нынешнего дня — по крайней мере, на бумаге — обеспечивает нам титул божьих воинов. Хотя, в основном, только в наших учебниках, поскольку Европа относится к нам не столь серьезно. Помимо имени, о своем святом мы знаем крайне мало. Фамилия, якобы, Нана, то есть не уменьшенная, а местная форма библейской Анны, до настоящего времени в чешском языке применяется для определения наивной девицы. Такая вот родовая фамилия существовала в Гусинце еще в 1653 году. О молодости Наны сведений нет. Одно лишь кажется стопроцентно надежным: мать желала из молодого человека сделать господина. Господина — священника, поскольку дорога выдвижения для талантливого бедняка вела исключительно через духовное сословие. А мать Яна Гуса наверняка была особой серьезной. То была набожная душа, что весьма долго было типичным для Шумавы.

Сам Нана говорил о себе, что он родом из Гуси, что, скорее всего, было проявлением тщеславия, чем информацией о месте происхождения. Потому что поначалу он писал, что родом из Гусинца, но потом данный атрибут упростил или улучшил, вдохновленный замком Хус (Hus — гусь), который когда-то, вроде как, был гнездом рыцарей-разбойников и располагался неподалеку от места его рождения. Новая фамилия впоследствии сделалась предлогом для шуток не только для врагов, но и для самого Гуса. Еще долго после сожжения на костре его противники обменивались шуточками о гусиной печенке. Но это была всего лишь народная этимология. Здешний регион очень старый, еще пред-чешский, причем, во многих слоях. Придание себе фамилии на основе местности означало проникновение в эти слои — следовательно, фамилия "еретика" в чем-то дает отсылку к археологии названий. В названии Гусинец (Husinec) слышны призвуки hus — gus, то есть обозначения болот, как в немецком Hüsede (в прошлом — Husidi) или в голландском Heusden (Husdun). Славянская колонизация наткнулась здесь на субстраты предыдущих языков и поглотила их. Об этом же свидетельствует и здешний человеческий тип, которому приписывается "галльский характер".

Целая плеяда религиозных энтузиастов, рожденных в этом скоромном уголке, изменила чешскую историю. Наряду с Яном Гусом и Яном Непомуценом, это еще известный из битвы под Грюнвальдом Ян Жижка, пробуждающий ужас защитник Правды и гетман из Троцнова, по-немецки Trotzenau, то есть, из Спржецивова. А еще — Петр Хелчицкий с истиной неприменения насилия, вдохновленный провансальским Пьером Вальдо (Waldes), который, в конце концов, стал патриархом умеренных, но крепких верой чешских прото-протестантов. Говорят даже, что сам Вальдо (Waldes), которого заставили покинуть южную Францию, когда ему не удалось убедить ее жить в правде и бедности, сбежал на наш юг. И, вроде как, лежит здесь, втайне захороненный, вслушиваясь в шум чешских (бойских) лесов.

Все эти трое — Жижка, Хелчицкий и Гус — отличаются типичной для данного региона серьезностью и энтузиазмом, а лучше: энтузиазмом, пропитанным серьезностью. Здесь, уж если кто примет какое-нибудь решение — толи на холодную голову, то ли импульсивно — то стремится к тому, что постановил, со всей силой и энергией, пока этого не достигнет или же пока его самого не победят.

Гус тоже был вылеплен из такого теста. Из приходской школы в Прахатицах в Прагу пробились только самые прилежные. В грешный город словно Вавилонская башня, центр вселенной с его universitas — прекрасным учебным заведением, которое вот уже полвека своей магией притягивало молодых людей, жаждущих знаний и успехов. Университет был гордостью страны, созданный великим отцом малого народа для людей из-за гор: баварцев, чехов, поляков и саксонцев — понимаемых так в географических категориях, а не per lingua (по языку — лат.). Четыре nationes обладали собственным голосом. Император желал иметь в Праге Сорбонну. Nationes имели одинаковые права, но не разговаривали на тех же языках. Преобладал немецкий — по очевидным и практическим причинам. Ведь даже среди людей из Чехии не каждый знал чешский язык. Официальным языком не только лишь школы, но и всей тогдашней Европы — а так же лекционным языком — была латынь. На латыни беседовали о совместных проблемах и делах, а мы — чехи — переживали не только novum университета, но так же novum или буквально даже чудо универсализма. Потому поначалу нам не мешало, что этот чешских (и отчасти böhmisch) голос был одним-единственным, поскольку просто соответствовал пропорции и уровню.

Гусу вскоре должно было исполниться двадцать лет, когда он отправился в метрополию — в те времена, одной из трех-четырех таких во всей Европе. И наверняка та его очаровала. Замечательный перекресток, магнит множеств. Именно так, как желал и планировал Карл IV, когда выдвигал Прагу в качестве центра собственной империи, mater urbium. В качестве второго Люксембуржца на градчанском троне он достиг того, о чем ранее чешские короли только мечтали — страна сделалась политической осью всего континента.

Вот только Карл пересолил с силой страны. Когда он лежал на смертном ложе, страна уже тряслась в своих основаниях. Зато сын и наследник короля валялся пьяным под столом в корчме, которая сейчас называется "У брабантского короля". Ты, дорогой мой чехоразведчик, обнаружишь ее сразу же под Замковой Лестницей при улице Труновской под пятнадцатым номером. Как раз под тамошним готическим сводом восемнадцатилетний ососок узнал о своем счастье-несчастье. Этот вот Вацлав (номер четыре) в банальные времена наверняка был бы банальным королем. Но в погруженной в хаос империи о означал исключительно плохой выбор. В году его коронации произошла церковная схизма, появилась пара или даже троица римских пап, к моменту же его ухода — конфликты достигли апогея. Конец Гуса представлял собой предсказание конца Вацлава, а этих двоих судьба связала особым узлом. Без Аморального Вацлава наш Порицающий Проступки Ян — наш громогласный и суровый проповедник, наверняка бы закончил жизнь одним из нудных doktores.

На свет он выплыл, когда фундаменты державы начали сильно скрипеть. На город уже пала первая крупная тень. Коррупционный режим короля Вацлава привел к серьезному финансовому кризису, а пражская чернь, подстрекаемая шовинистическим проповедником Ешком, пошла на евреев. Топорами, мотыгами и просто голыми руками в гетто было убито более трех тысяч человек. Более одной десятой части горожан. Случилось это на Пасху, во имя Господне. Пощадили только нескольких детей, сирот — потому что кто-то их окрестил, так что теперь они считались своими. Размер этого варварства превышал все, что до сей поры наши люди знали или что совершили. Еврейский город был обращен в пепел, в пасхальный вторник горели огромные кучи трупов. Над Прагой вздымался густой, удушливый дым и ни за что не желал расходиться.

Но Вацлав посчитал это наступлением на собственное величие. Отреагировал он слишком поздно и крайне слабо. В принципе, погром весьма соответствовал его стилю жизни императора и короля, он соответствовал его эксцессам и финансовым махинациям его фаворитов. Все эти королевские дружки были чистокровными чехами, помещиками на полную катушку, баронами, специализирующимися в пьянках и скандалах. Помещик (zeman) — это наш такой landlord, дорогой мой чехоразведчик, не какой-то там Seemann, не моряк[15]. То был человек крутой, который сначала бил, а только потом расспрашивал; мелкий такой чешский дворянин, несколько грубоватый. Помещик из Радчи, некий Радечский, был основателем рода, который сделал карьеру в армии. Тот знаменитый Радецкий связан с нами родством. Помещик по фамилии Жижка во времена Вацлава начал свою боевую карьеру. Помещик, попросту Junker. Если у нас кто-нибудь желает карабкаться наверх, он должен ступать по земле, а не по морю.

В компании своих дружков Вацлав чувствовал себя превосходно. Они были его ровесниками, а прежде всего — любили хорошенько выпить, так что наливали ему, а потом уже тиранили мир своими грубыми шутками. Они любили молодых, сильных молодцов и борзых псов, громадных, что твой теленок. Зато они ненавидели монахов, тех ловкачей, которые так размножились во времена вацлавового отца. Это как раз те самые бароны и разъяснили королю, что огромным наследием отца можно управлять из маленьких чешских замков, в перерывах между охотами и пьянками. И они, наверняка, даже верили в это — в конце концов, они же были людьми, ходящими по земле, детьми провинции. И, в соответствии с представлениями тех времен о мире, даже могли чувствовать так, словно находятся в самом его центре.

Америку открыл настоящий Seemann только лишь через сотню лет, и вновь оттеснил чешских "земанов" на периферию. В ту самую провинцию, откуда был уже только шаг к политическому упадку. И чешский упадок вскоре пришел. Возможно, он и не был столь глубоким и жестоким, если бы наш эгоцентризм видел еще и морскую, а не одну только пивную пену. Изменение карты мира не затронуло нас столь жестоко. Но мудрость предвидения в политике — это растение крайне редкое, что уж говорить про те времена. Ведь между Крживоклатом и Карлштейном[16], а так же другими маленькими замками короля Вацлава расстилались чудные долины стабильного мира. И легко было поверить, что все так стабильно и будет.

Если бы ты, чехоразведчик, пожелал посетить нас на поезде, то за Беруном, над рекой слева обрати внимание на силуэт замка Карлштейн. Он появится всего на мгновение, но строение это более чем возвышенное и многим объясняет наше тогдашнее высокомерие. Или же приезжай на автомобиле и устрой объезд вокруг Праги, через Карлштейн и Крживоклат. Тогда ты поймешь, что Вацлав мог чувствовать себя здесь превосходно. Мало кому в истории удалось отправить псу под хвост столь замечательную позицию, что была у этого чешского неудачника с командой своих красавцев-провинциалов.

Но в Праге все начало закипать. Гус тоже это знал, хотя поначалу молча. Не ропща, ломал он хлеб бедных студиозов, но, наверняка, тот не очень был ему по вкусу. Зато тем более прилежно карабкался он по ступеням учения, чтобы, в конце концов, стать магистром. Это титул открывал доступ к пражской, наднациональной элите духа. Но новое положение не лишила Яна связи с Чехией. Наоборот, как будто бы суровая дисциплина, которую он к себе до сих пор применял и которую должен был благодарить за собственную карьеру, теперь должна была избрать надличностную цель. Гус столь долго и основательно тренировался в аскезе, что порок сделался для него личным соперником. Из равновесия его выводили не только явные вины Церкви, но, прежде всего, нарушение шестой заповеди — прелюбодеяние, секс; эта скрытая деструктивная сила теперь провоцировала Яна к резким атакам. Его нападки на прелюбодеев были столь частыми и настолько маниакальными, что трудно избежать впечатления, что из собственной неспособности к достижению телесного счастья кто-то желает сделать счастье для своих ближних.

Тем не менее, он был красноречив, и это морализаторство на трех языках быстро перенесло его в центр чешских ученых, который одновременно представлял собой центр споров. Иные народы из пражского университета — баварцы, поляки и саксонцы — видели мир гораздо менее драматично. Дискурс они вели как номиналисты, утверждая, что великие понятия в своей общности — это только nomina, то есть, относящиеся к наименованию плоды человеческой мысли. Чехи зато были реалистами. Вера в реальность и буквально осязаемость не только предметов, но и ценностей, вводила их чуть ли не в состояние экстаза. Вот не могли они поверить в то, будто бы нечто по-настоящему великое было всего лишь общим понятием. Сердцам молодой интеллигенции льстила непоколебимая уверенность. Это подходило и Гусу, вступало в резонанс с его собственной конструкцией. Его увлекала идея, будто бы к Правде, пускай и невидимой, можно прикоснуться. Он хотел того, чтобы она еще была и не обсуждаемой. Вот попросту такой, которая самой силой своего существования исключала бы какие-либо сомнения… а в особенности же, те польские, баварские или саксонские. Он хотел, чтобы правда была неделимой; ему хотелось правды, которая не говорит двузначным языком! Он видел ее перед собой живую. Словно красивая, мяукающая по-чешски кошечка на коленях Господа Бога, которая разглядывается по чешским землям, высматривая своих искателей. К примеру, кого-то такого, как он, кто бы ее погладил, если бы она к нему спрыгнула. Ну вот, пожалуйста, гоп, и она уже внизу, трется о ноги Гуса.

Но не является эта кошечка ересью? Да откуда! В мире трех римских пап, которые отлучают один другого, достаточно чуточку подождать, чтобы это обвинение коснулось каждого. Во времена кровавых папских споров воззвание Гуса к Церкви, чтобы та возвратилась к своей начальной чистоте, казалось не только верным, но и соответственным. Ибо христовой отаре пристоит скромность, а не политика. Ибо пастырем ее стоит сам Иисус. А среди земных стражей лишь те, просвещенные в правде, которые ориентируются в Библии — тот первом и единственном источнике всяческой уверенности.

Теперь уже Гус знал, почему добрый Господь Бог одарил его даром красноречия. Потому очень быстро к шляпе доктора он присоединил сутану проповедника и к словам Господа решил прибавить еще и собственные.

Он попал на амвон пражской Вифлеемской часовни, которая вплоть до его прихода была самым обычным адресом; Гус же превратил его в центр деяния и деяний. Ежедневно он демонстрировал здесь, как слово становится телом. К нему толпами приходили и бедные, и богатые пражане. В том числе и женщины, усердные обожательницы, во главе с прекрасной Софией из Нюрнберга, супругой короля!

София Баварская была второй женой Вацлава. Вполне возможно, во время всех тех эскапад Гуса против прелюбодеяния и упадку нравов она размышляла о своей предшественнице, королеве Иоганне (Иоанне), которой бойцовский пес ее супруга перегрыз горло. Случилось это в новогоднюю ночь Anno Domini 1368 во время чудовищной и дикой пьянки в замке Карлштейн. Ходили слухи, будто бы бестию натравили на несчастную Иоганнку королевские фавориты, вот просто так, для забавы. Официальная версия звучала просто как фарс. В соответствии с ней, королева во время ночной тиши (!) отправилась в туалет и случайно разозлила верного стража Вацлава. Но народ шептался, что за всем эти стоял сам Вацлав, который Иоганну не любил. Та раза два или три резко обрезала его, когда король резко нападал на архиепископа или священников… а вдобавок, она даже и не была особо красивой. Слишком длинная, излишне худая. Короче, жердь. Так что муж даже не появился на похоронах и сразу же взял себе другую жену.

Софии к тому времени было всего тринадцать лет, но она уже слыла своей красотой. Чем более импотентным становился данный потомок Люксембургов в контактах с женщинами, тем более ревниво и непредвиденно реагировал на свое окружение. София и вправду должна была опасаться за свою жизнь. Ведь Вацлав не поколебался собственноручно прижигать щепками генерального викария пражского архиепископа, чтобы тот выдал тайну исповеди королевы. А разве Ян Гус не был столь же начитанным и усердным священником? Неподдающимся и верным? Так что Софье хотелось его защищать. Вскоре тот стал бакалавром[17], ректором университета, а еще — королевским капелланом. Следовательно, в том числе и ее. Наверняка она считала — ну да, была обязана в это верить — что суровая критика Гуса тех времен и нравов как-то повлияет на ее мужа, что его успокоит и сделает лучшим. Потому и стояла она среди других поклонниц и аплодировала, не щадя ладоней. Вместе с ними повторяла она в ритм его сентенции, которые вскоре электризовали весь город. Мощное, ритуальное скандирование проникало через стены часовни и завоевывало пространство.

Впрочем, даже сам король в минуты трезвости не был против того, чтобы отдать попам того, чего те желали. "Его" римский папа оказался неблагодарным и принял решение в пользу Зигмунда, сводного брата Вацлава. А речь тогда шла об императорской короне, и был выдан вердикт, что чешский король дальше ее уже носить не станет. Земляки, правда, видели в оскорбленном повелителе жертву заграничных интриг, а его политическую вялость посчитали службой Отчизне. Сам же он их за это в своем громадном воодушевлении щедро вознаградил. Он посчитал, что голоса nationes пражского университета — той самой alma mater, которая поставляла всей Европе аргументы в боях за веру и власть — с нынешнего дня будут считаться иначе. Поскольку чехи находятся у себя в стране, к тому же настолько любят правду, что теперь, до сих пор учитывающийся за один, их голос станет иметь в три раза больший вес. Ведь они стояли не только ближе к правде, но ближе и к Вацлаву, который все сильнее запутывался в безнадежные стычки м папой и с массой германских князей.

И что за необычайный успех: изменить ход голосования таким вот образом! Одни махом исчезла уникальность школы — ее международный характер. В Кракове, Вене, Гейдельберге и Эрфурте тем временем были учреждены хорошо дотируемые учебные заведения, наш же спал до уровня провинциальной школы. Хотя, понятное дело, здесь было полно всеведающих профессоров, уверенных в том, что это они расшифровали механизмы неба и всего мира. Большая группа более трезвых голов — немецкоязычных профессоров и студентов — попрощалась с Прагой. Перебравшись в Лейпциг и другие города. И нас они оставили один на один — с Правдой. Гус, сыгравший во всех тех событиях большую роль, теперь мечтал о еще большей. Его интересовал грех сам по себе. София прикрасно это почувствовала.

Магистру наверняка хватало куража. Понятное дело, наряду с мудростью и чувством справедливости. Он страдал лишь недостатком четвертой добродетели образованного христианина. Ее еще называют "temperamentia". Чувство сдержанности, способность относиться к вещам с благожелательной умеренностью. Добродетель, которая, в отличие от ее остальных сестер, не может ни к чему помимо человека. Гус же проповедовал све учение нетерпеливо, потому и свобода, которую он весьма современно разместил в совести человека, была летучей и пристрастной. Свое требование гласить слово Божие независимо от клира, Гус объединил со странным условием: поскольку, якобы, лишь безгрешный человек по-настоящему свободен, тогда только лишь морально чистые люди имеют право на то, чтобы что-то там иметь и чем-то там пользоваться, и только им может принадлежать еще и светская власть.

Для его короля этого было уж слишком много. Он, Вацлав номер четыре на чешском троне, архигрешник и неудачник, предпочитал — встать перед судьей небесным, а не только перед людским, который бы считал, что равен королю и осмеливался бы здесь, на земле — на основе всеведающей правды — объявить вековечный приговор. Король перестал охранять Учителя, а папа римский — банальный профан, которого Гус правомерно обвинял в множестве грехов — тут же объявил проповеднику анафему.

Подвергшийся анафеме Учитель отреагировал неслыханным шагом. На стенах башни Карлова моста он приказал прибить текст большой апелляции. А в качестве судебной инстанции он сразу же избрал Христа!

И не по причине наивности или глупости — он всего лишь был скрупулезным. Гус вовсе не ждал, что на следующий день, утречком Иисус собственноручно напишет для него послание на противоположной стене (известный своей благосклонностью Сын Божий наверняка бы припомнил Гусу: "Учитель, разве тебе не ведомо, что я умер так же и для грешников?"). Тем не менее, наш Ян из Гуси знал, что способен вынести божественный приговор.

Он говорил сам себе: я поеду в Констанцу, и пускай собор научит меня. Или — что более вероятно — ему самому хотелось дать урок собору. Но там он встал и против собственных коллег, противников из Чехии и остальных коллег, которые покинули Прагу. А в конце выбрал границу, о которой его чешский сторонник сказал с некоторым изумлением: все аутодафе (от приговора до костра) длилось не дольше, чем три молитвы "Отче Наш". Так вот поспешно и неожиданно исчез этот (якобы) еретик в шуме сфер, откуда вот уже целые столетия он спорит со своей Церковью — и со своими чехами. Его смерть поначалу их перепугала, а потом рассердились и начали войну. Но, возможно, об этом вам известно, что, в качестве гуситов сражались они храбро, причем, за дело, которое было не только их. Речь здесь шла еще и о позиции собственной совести в конфликте с королями и папами, с властью самой по себе.

Вацлав тоже бесился, еще больше обычного. У чешского короля не сжигают капелланов, не спросив перед тем у него лично согласия. Со злостью он следил за тем, что император Зигмунт — его возненавиденный сводный брат — правит мудрее, и так, как ему нравится. Но даже теперь он не подумал о том, чтобы хоть чуточку исправить собственный стиль правления. Даже чехам он постепенно начал надоедать. Когда он назначил в Праге новых городских советников, их выбросили из ратуши Нового Города прямиком на пики собравшегося народа. Вот это короля добило: когда до него дошло сообщение об этом событии, от ярости Вацлав скончался. В водоворотах ширящейся революции у королевы Софии были проблемы, чтобы найти для него места для могилы. Окончательно упокоился Вацлав в монастыре под Прагой — называется он Збраслав, и до настоящего времени это живописный адрес. Истинный чехоразведчик никак не может там не побывать.

Здесь хоронили Пржемышлидов, а еще хранили пиво и вино, поскиу толпа повстанцев добралась и сюда. Точно так же, как французы в Сен-Дени несколькими веками позднее, они не пощадили могил собственных королей. Вацлав пока что не сгнил, потому его вытащили из гроба, уложили на алтаре, украсили сеном и травой, а потом отливали ему прямо в рот, крича: "При жизни ты же любил выпивать с нами!". В конце концов, покойником занялся рыбак по фамилии Муха и похоронил в собственном винограднике. Наш король все эти годы лежал под корнями своего любимого растения, прежде чем ситуация окончательно не успокоилась, и Муха не мог открыть, где находятся ценные кости. И только лишь потом у Вацлава, прозванного Четвертым, состоялись нормальные похороны — из Збраслава его перевезли в собор Святого Вита, где и до нынешнего дня он покоится в мире рядом со своим суперотцом.