Человек государев 5

Глава 13 Куда, куда вы удалились?

Утром меня снова разбудил бодрым «Кукареку!» золотой петух. Ровно в семь часов, и впрямь никакого будильника не надо. Не захочешь — проснёшься.

«Вот и правильно. Хорош дрыхнуть, — немедленно влез Захребетник. — Давай-ка лучше проверь! Что там у нас с золотыми яйцами?»

Я честно проверил, но в этот раз ничего похожего на самородки рядом с петухом не обнаружил.

Петух посмотрел на меня, как мне показалось, оскорбленно и проклокотал нечто негодующее. Дескать, я тебе не курица, нечего смотреть.

«Не повезло сегодня, — прокомментировал Захребетник. — Ну, ничего. Кому повезёт, у того и петух снесёт. Не сегодня, так завтра, не завтра, так на днях. Нам спешить некуда. Подождём!»

Когда я вышел к завтраку, в столовой сидел Зубов. Он подпирал голову руками и вид имел ещё более несчастный, чем вчера.

— Миша! Неужели ты и сегодня ничего не слышал?

— Кроме будильника, ничего, — ответил я, даже не соврав. — А что?

— Да снова этот петух, будь он неладен! Так орал, что я до потолка подпрыгнул. Нет, мне определённо нужно принимать валериановые капли.

— Лучше погуляй с Принцессой, — предложил я. — Прогулки на свежем воздухе действуют на организм исключительно благотворно.

— Гав! — поддержала меня Принцесса.

Зубов тоскливо посмотрел на неё.

— Боже мой. Прогулки… В такую рань!

— Ну, мне-то вовсе на службу идти, — попытался утешить друга я. — А ты попробуй вечером лечь спать пораньше. Тогда и подниматься будет не так тяжело.

Зубов глубоко задумался.

— Пораньше? Да разве же это можно? Вечером всегда самая жизнь начинается… — И вдруг он хлопнул себя по лбу. — Ох, Миша! Забыл тебе сказать. Мы ведь приглашение получили.

Зубов придвинул к себе серебряный поднос с корреспонденцией и протянул мне изящный конверт, лежащий в стороне от других.

— Вот, взгляни!

Внутри конверта находилась открытка с изображением Оперного театра. Знаменитый певец Совинов благодарил меня за спасение своего доброго имени и приглашал посетить любой спектакль по моему выбору. К открытке были приложены два билета в ложу.

— Ничего не понимаю, — пробормотал я. — Какое отношение я имею к спасению доброго имени Совинова?

— Ну, как же! — всплеснул руками Зубов. — Ведь этот негодяй Розенкранц, которого ты арестовал, носил личину Совинова. Певец, говорят, когда об этом узнал, пришёл в такое нервическое волнение, что потерял голос, спектакли отменяли несколько дней. Хотя по итогу ему скандал только на пользу пошёл. На Совинова попасть и раньше-то было затруднительно, а сейчас, говорят, вовсе билетов не достать. А тебе он сам приглашение прислал! Предлагаю отправиться в оперу сегодня же. Не стоит заставлять ждать артистическую личность, не дай бог опять голос пропадёт. Билеты тебя и так уж больше месяца дожидаются.

Судя по всему, у Зубова не было и тени сомнения, кому предназначен второй билет.

Я усмехнулся.

— Не знал, что ты такой любитель оперы.

Зубов махнул рукой.

— Ох, да какая разница, опера там, балет или комедия с трагедией! Главное — публика! Вообрази только, какие будут дамы.

— Ты не меняешься, Григорий, — рассмеялся я.

Зубов в ответ горделиво подкрутил ус.

— Кстати, Миша. Получив приглашение, мы с Ириной Харитоновной заказали тебе фрак у моего портного. Так и думали, что сам ты, когда приедешь, тут же с головой нырнёшь в служебные дела и будешь ворчать, что тебе не до того.

— Как так заказали? — удивился я. — Без примерки?

— Я взяла на себя смелость отнести портному ваш запасной мундир, Михаил Дмитриевич, — пояснила Ирина Харитоновна, появившаяся на пороге столовой с кофейником в руках. — Фрак уж давно готов.

— В общем, вечером идём в оперу, — подвёл итог Зубов.

Когда вечером я в новом фраке приехал к Оперному театру, понял, что относительно популярности Совинова Зубов не преувеличил. Здание театра осаждала толпа.

— Что они делают на улице? — удивился я. — Почему не идут внутрь?

— Билетов нет, вот и не идут, — объяснил Зубов.

Мы с ним, как договорились, встретились под колоннами у входа.

— А для чего же стоят?

— Совинова дожидаются. Надеются увидеть, как он в театр заходит. Им волю дай, на руках туда отнесут.

— Н-да.

Я только головой покачал. Никогда не понимал фанатичного поклонения театральным кумирам. Хотя, справедливости ради, я и к театралам себя причислить не мог, спектакли посещал редко, от случая к случаю.

Внутри, когда я показал приглашение Совинова билетёру, тот всплеснул руками.

— Добро пожаловать, ваше благородие! Обождите буквально одну секунду-с. Вас проводят в ложу.

В ложу нас действительно проводили со всей торжественностью. Перед тем как уйти, провожающий с поклоном вручил нам бинокли, украшенные позолотой и слоновой костью.

Золото, впрочем, присутствовало здесь везде, мне показалось, что я снова попал во владения Великого Полоза. Золотом были украшены колонны, двери, бархатные кресла, огромная хрустальная люстра и светильники на балконах. С тёмно-красного занавеса свисали золотые кисти.

— Шикарно! — оглядевшись по сторонам, вынес вердикт Зубов.

После чего взял бинокль и принялся разглядывать публику. Разумеется, не прошло и минуты, как он воскликнул:

— Миша! Ты только взгляни! Я сражён в самое сердце.

Тут стоит отметить, что сердце Зубова обладало феноменальной способностью оказываться сражённым. Утверждения в духе «я безумно влюблён!» мы с Ириной Харитоновной выслушивали не реже чем раз в неделю. Хотя чего уж скрывать — мне и самому хотелось осмотреться получше. Я взял бинокль.

Долго с интересом разглядывал росписи на потолке и затейливую золоченую резьбу. Зубов показал мне центральную ложу напротив сцены и шепнул: «Царская».

На эту ложу я смотрел с особенным интересом — чем чёрт не шутит, вдруг доведётся увидеть Елизавету? Но бархатные занавеси между золотых колонн были задёрнуты. Если в ложе кто-то и присутствовал, показываться он не спешил.

Я со вздохом повёл биноклем дальше. Взгляд заскользил по собравшейся публике.

В первых рядах сверкали драгоценности, здесь собрались богатые и очень богатые люди. А чем дальше от сцены, тем публика становилась проще. Наверху, на балконах, толпились уже простые служащие, студенты и курсистки. Стульев на всех желающих не хватало, Зубов рассказал, что на балконы верхнего яруса продают даже стоячие места. Весь спектакль, три часа, люди стоят! Вот уж воистину — велико желание послушать Совинова.

Публику я особенно не рассматривал и в первый момент скользнул взглядом мимо. Присмотревшись получше и узнав человека, сидящего в бельэтаже, удивился, но не более. Зато когда я увидел, кто сидит рядом с этим человеком, чуть не уронил бинокль.

— Сумасшедший! — вырвалось у меня. — Я ведь тебя предупреждал!

— Чего ты, Миша? — удивился Зубов. Он уже вовсю перемигивался с какой-то дамой. — О ком ты говоришь?

— Да вот, взгляни.

Я показал кивком. В ложе бельэтажа, у самого барьера расположился мой друг и коллега Володя Ловчинский. А рядом с ним сидела прогрессивная журналистка, литературный критик и бог знает кто ещё Норд А.

По тому, как Ловчинский, говоря что-то, приобнял спутницу за плечи, стало ясно, что встреча их в театре не случайна.

— Ох ты ж! — направив на бельэтаж бинокль, ахнул Зубов. — Это ведь та умалишённая, которая в Туле за тобой бегала! Хотя, в общем-то, чему удивляться? Она репортерша. Небось, статью писать собралась. Да к тому же не одна пришла.

— Вот именно, что не одна!

С моими коллегами Зубов знаком не был. Я принялся рассказывать, кто такой Ловчинский, когда тот сам направил в нашу сторону бинокль и увидел меня.

Я помахал рукой. Ловчинский посмотрел на Норд, увлечённо болтающую с соседкой и пока ещё меня не заметившую. Я выразительно покрутил пальцем у виска и схватился за голову.

Ты с ума сошёл⁈ Зачем ты с ней связался?

Ловчинский развёл руками. Мол, я не виноват, так получилось. И рассмеялся.

— Ну, воля твоя. — Я пожал плечами. — Моё дело — предупредить.

Тут раздался третий звонок, и начала гаснуть люстра. Занавес поднялся. Опера началась.

Во время антракта я решил Ловчинского не разыскивать. Он ведь ничего мне не рассказывал о своих отношениях с Норд. Хотя, с другой стороны, мы толком и не общались: я, едва придя в управление, погрузился в дела, а Володя очень скоро умчался на вызов. Как бы там ни было, показывать мне свою спутницу или нет, решать Ловчинскому. Если захочет, подойдёт во время антракта, я не прячусь.

Ловчинский не подошёл. Зато пока мы с Зубовым пили в буфете шампанское, появился служащий, провожавший нас в ложу, и негромко сказал, что после спектакля меня будет рад видеть в своей гримёрке Леонид Витальевич.

Имя и отчество были произнесены с таким благоговейным придыханием, что я понял: речь о Совинове. Сам-то, разумеется, если и знал, как зовут певца, то давно позабыл.

— Передайте, что сочту за честь, — учтиво сказал я. — Благодарю за приглашение, зайду непременно.

Служащий поклонился и убежал.

Во время второго действия, как и во время первого, мне пришлось краем глаза приглядывать за Зубовым — чтобы не заснул. В антракте чрезвычайно оживлённый, через пять минут после того, как открылся занавес, Зубов напрочь потерял интерес к происходящему и начал мучительно зевать.

Я после первого действия был уже опытен и знал, что Зубова надо вовремя толкнуть. Успеть сделать это до того, как на весь театр разнесётся басовитый храп.

Возня с Зубовым время от времени отвлекала меня от сцены. Но там, слава богу, всё шло своим чередом, и можно было не опасаться потерять сюжетную нить.

Давали «Евгения Онегина» — оперу, в которой Совинов исполнял свою коронную арию.

— Не проспи хотя бы это! — прошипел я Зубову, в очередной раз толкнув его локтём в бок. — Сейчас Совинов будет арию Ленского петь.

— Да они тут все уже битый час поют, — проворчал Зубов. — Сколько можно, право слово? Пора бы и честь знать.

Однако в кресле он выпрямился, устремил взгляд на сцену и постарался всем своим видом изобразить заинтересованность.

Из-за кулис вышел Ленский — Совинов, в крылатке и цилиндре. По сюжету он приехал к месту дуэли. Совинов в выразительной позе встал на краю сцены, засыпанной бутафорским снегом, и запел знаменитую арию: «Куда, куда вы удалились, весны мои златые дни».

По окончании арии зал взорвался овациями и криками «браво!», продолжавшимися не меньше четверти часа. Когда публика успокоилась, на сцене появился Онегин. Секунданты развели дуэлянтов.

Прогремел выстрел — стрелял Онегин. Совинов-Ленский схватился за сердце и рухнул на бутафорский снег.

В зале вновь загремели аплодисменты. Занавес опустился.

— А выстрел недурен, — прокомментировал Зубов.

Судя по довольному виду, происходящее на сцене его наконец заинтересовало.

— Да ну, брось, — пожал плечами я. — Это же театр, тут и целиться не обязательно. Главное — чтобы тот, в кого стреляют, упал понатуральнее.

— Ну, упал-то он натурально, не придерёшься.

— Да, с этим не спорю. Сыграно мастерски.

Занавес дрогнул. Я решил, что его поднимают, но после череды бестолковых колебаний из-за занавеса вдруг выбежал Онегин.

— Господа! — Его голос сорвался на крик. — Господа! Ленский убит!

В зале на несколько секунд повисло молчание. А потом начали раздаваться смешки.

— Что вы говорите? Ленский убит?

— Быть того не может!

— И впрямь, который уже спектакль — и ни разу Ленского не убивали.

— Посмотрите внимательнее, вдруг его можно спасти?

— Я не шучу, господа! — Голос Онегина зазвенел отчаянием. — Он мёртв!

В зале снова ненадолго наступила пауза, а потом поднялся шум. Люди повскакивали с мест. Несколько человек побежали к сцене и несомненно полезли бы на неё, если бы путь не преграждала оркестровая яма. Какой-то господин в панике бросился к выходу.

Крики о том, что необходимо вызвать врача, перемежались криками о необходимости вызвать полицию.

— Спокойно, господа! — прогремел вдруг на весь театр зычный голос Ловчинского. Привыкший управляться с социально опасными элементами, командирскими интонациями Володя владел отлично. — Здесь присутствуют представители Государевой Коллегии! Прошу вас сохранять спокойствие. Миша! — Ловчинский махнул мне рукой.

Терять время на спуск по лестнице Володя не стал. Он в одно движение перемахнул ограждение бельэтажа, повис на руках и спрыгнул вниз, в следующий ярус.

Теперь внимание публики переключилось на Ловчинского. Какая-то дама восхищенно зааплодировала.

«А ты что стоишь?» — возмутился Захребетник.

И, недолго думая, тоже полез через ограждение ложи.

— Миша! Ты куда? — вскинулся Зубов.

— Мой тебе совет, Григорий: если хочешь спокойно, без давки получить шинель, ступай в гардероб прямо сейчас, — повиснув на ограждении, отозвался я.

— Сейчас? — переспросил растерянный Зубов.

— Ага. Мне почему-то кажется, что третий акт, как и все последующие, нам сегодня уже не покажут.

С этими словами я спрыгнул вниз.

— Здорово, Мишань, — кивнул мне Ловчинский. И прокричал, обращаясь к публике: — Господа! Прошу вас очистить помещение.

Мы принялись пробиваться к сцене. Проход уже запрудили зеваки, надеющиеся разглядеть, что происходит за закрытым занавесом.

— Разойдитесь, господа! — неся перед собой развёрнутое удостоверение, командовал Ловчинский.

Его уверенный голос действовал, люди расступались.

— Полагаете, что это по вашему ведомству? Господина Совинова убили посредством магии? — К нам обернулся усатый, плотно сбитый человек, стоящий у края оркестровой ямы. — Разрешите представиться: Аркадий Францевич Кошкин, надворный советник. Служу в полицейском управлении. Здесь нахожусь, разумеется, как частное лицо, пришёл послушать оперу. Как и вы, полагаю.

— Именно так. Очень приятно, Аркадий Францевич, — Ловчинский почтительно поклонился. — Я много о вас слышал от Глеба Егоровича Щеглова. Что же касается вашего вопроса относительно ведомства, то пока ничего определенного сказать не могу. Предлагаю совместно осмотреть жертву.

— Согласен с вами, коллега, — Кошкин поклонился также учтиво.

Мы с Ловчинским представились и собирались уже вместе с Кошкиным проследовать на сцену, когда на Ловчинского вдруг налетел вихрь.

— Владимир! Как ты мог оставить меня одну?

Вихрь был одет в длинную узкую юбку и шёлковую блузку, расшитую диковинными цветами. Одной рукой вихрь придерживал шляпку, другой прижимал к себе сумочку.

— Я бы спрыгнула вслед за тобой, да мне не позволила юбка! — Норд с негодованием оглядела свой наряд. — Если бы я знала, оделась бы поудобнее. Что там произошло? Господин Бомбардов настолько проникся ролью, что в самом деле застрелил господина Совинова? Ах, какая сенсация! — Глаза Норд азартно горели. Она была охвачена таким возбуждением, что даже не заметила моего присутствия. — Идёмте! Идёмте же скорее!

Норд попыталась устремиться к сцене.