Человек государев 5

Глава 14 Фонограмма

Ловчинский схватил спутницу за руку.

— Нет, Машенька. Тебе туда нельзя. Ступай домой.

— Как это — домой⁈ — Норд с негодованием обернулась. — Тиран и деспот, что вы себе позволяете? — Она попыталась выдернуть руку.

— Домой, Маша, — твёрдо сказал Ловчинский. — Присутствие посторонних на месте преступления недопустимо.

— Это я-то посторонняя⁈

— Гхм. Мы с Михаилом Дмитриевичем, пожалуй, пойдём, — сказал Кошкин. — А вы, Владимир Сергеевич, присоединяйтесь позже. По мере, так сказать, возможности.

— Михаил Дмитриевич? — ахнула Норд. — Господин Скуратов?

Теперь она меня заметила.

Я быстро поклонился и поспешил удалиться вместе с Кошкиным. Ловчинский ухватил свою строптивую даму под локоть и потащил к выходу.

«А я предупреждал!» — чуть не вырвалось у меня.

С собравшейся в театре публикой Ловчинский совладал без труда. А вот управиться с прогрессивной журналисткой, жаждущей сенсации, — это уже задача иного порядка, тут командный голос не подействует. Не удивлюсь, если Ловчинскому придётся самому отвести Машеньку домой и запереть там на ключ, чтобы не выбралась хотя бы в ближайшие несколько часов.

— Настойчивая дама, — обронил Кошкин, пока мы с ним обходили оркестровую яму.

— О, вы даже не представляете насколько, — усмехнулся я.

А к нам сквозь толпу пробился полный, румяный человек во фраке, то и дело отирающий платком потеющую лысину.

— Господа, вы ведь из полиции, верно?

Мундиров на нас не было, а в тонкости мы с Кошкиным, не сговариваясь, решили не углубляться и отвечать не стали. Господин, впрочем, ответа и не ждал. Появился кто-то, способный остановить панику и разобраться в происходящем — ну и слава тебе господи.

— Моя фамилия Алибасов, Филипп Филиппович, — продолжил толстяк. — Я администратор театра. Прошу за мной!

Мы поднялись на сцену.

Тут уже никаких сомнений в том, что смерть Ленского — нелепый розыгрыш, не осталось. Под телом лежащего на бутафорском снегу Совинова растеклась кровавая лужа.

Труп обступила толпа. Судя по одежде, здесь собрались не только актёры, но и музыканты, и осветители, и рабочие, двигающие декорации, и бог знает кто ещё. Присутствовал даже малый в белом колпаке и фартуке — явно прибежавший из буфета.

— Разойдитесь, господа, — приказал я. — Прошу никого из присутствовавших за кулисами во время спектакля не покидать театр. Филипп Филиппович, организуйте, будьте любезны.

— Сию минуту-с.

Алибасов захлопотал. Мы с Кошкиным склонились над трупом.

— Ну-с, коллега, что скажете? — Кошкин посмотрел на меня.

— Скажу, что наш Онегин — отличный стрелок. Господин Совинов убит прямым попаданием в сердце.

— Я⁈ — ахнули рядом со мной. — Помилуйте, господа! Я жив-здоров.

Мы с Кошкиным подняли головы одновременно. От толпы актёров, которых старательно оттеснял в сторону Алибасов, отделился человек, знакомый мне по портретам и маске, которую носил Роценкранц.

— Господин Скуратов, верно? — Совинов посмотрел на меня. — Ах, как я рад, что вы оказались в театре именно сегодня! Вы, несомненно, расследуете это отвратительное покушение наилучшим образом.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Кошкин. — Но если Совинов — вы, то кто же тогда этот человек?

Мы уставились на убитого. Он был как две капли воды похож на Совинова.

— Это наш второй тенор господин Левашов, — смущенно сказал Алибасов. — На нём магическая маска. Её накладывал приглашённый специалист, он уже ушёл домой. Через час, когда спектакль закончится, маска исчезнет сама собой, а услуги специалиста дороги, и обычно мы его не задерживаем. Но если угодно, я могу послать за этим человеком немедленно…

— Погодите. Вы сказали «обычно»? — переспросил я. — И часто вы практикуете такие подмены?

— О, нет, что вы! — Алибасов замахал руками. — Чрезвычайно редко, в случае, так сказать, форс-мажорных обстоятельств. Леонид Витальевич должен был выступать сам, он уж и гримироваться начал, когда вдруг охрип. Пришлось срочно посылать за Левашовым.

«Вот это, я понимаю, фонограмма! — восхитился Захребетник. — Вот это обман почтеннейшей публики!»

— Я простыл, — смущённо сказал Совинов и откашлялся.

Говорил он действительно сипло. Нос Совинова покраснел, а шея была обмотана толстым вязаным шарфом.

— Весна, знаете ли. Сквозняки-с. Утром думал — мне кажется. Принял микстуру, её в аптеке на Тверской для меня готовят, поехал в театр. И тут уж чувствую — нет. Не смогу выступать, подведёт голос! Пришлось посылать за Сергеем Яковлевичем. Но вы не волнуйтесь, господин Скуратов. Простуда — это не навсегда. У вас ещё будет возможность насладиться моим выступлением.

— Но как же так? — удивился я. — Неужто никто из сидящих в зале не замечал, что поёте не вы?

Совинов вздохнул.

— Ах, господин Скуратов. Публика есть публика. Коли они пришли слушать Совинова, то и будут пребывать в уверенности, что слушают Совинова. Сергей Яковлевич нёс на себе моё лицо и мой сценический костюм. А настоящие знатоки оперы, способные распознать нюансы голоса, встречаются не часто.

— Вы ведь, господа, и сами, прошу прощения, ничего не заподозрили, — вмешался Алибасов. — Вы были совершенно уверены, что сегодня поёт Леонид Витальевич. Ведь так?

Мы с Кошкиным переглянулись. Я развёл руками.

— К знатокам оперы я себя не отношу. И на спектаклях с участием Леонида Витальевича никогда прежде не бывал, мне не с чем сравнивать.

Алибасов довольно улыбнулся.

— Как и подавляющему большинству тех, кто присутствует в зале, уважаемый господин Скуратов.

— Совершённое вами деяние называется «мошенничество», господа, — сухо сказал Кошкин. — На случай, если вы вдруг этого не знали.

Совинов побледнел. Алибасов схватился за сердце.

— Да что вы такое говорите, господин Кошкин! При чём тут мошенничество? Это было вынужденное действие! Мы просто не могли отменить спектакль. Не могли обмануть ожидания публики!

— Ну, разумеется. Ведь в этом случае публика потребовала бы возврата денег за билеты, — хмыкнул я. — Продолжаем осмотр, Аркадий Францевич?

Кошкин кивнул. На руках у него уже были тонкие нитяные перчатки. Он ловко откинул пышную манишку убитого «Ленского» и расстегнул залитую кровью рубашку.

Едва взглянув на ранение, Кошкин объявил:

— По вашему ведомству, коллега.

Я надел «регента». Взглянул на рану, осветившуюся зелёным, и уважительно кивнул.

Ранения, нанесенные магическим зарядом, отличались от пулевых. Магический заряд не оставлял ожога на краях раны. Но для того чтобы определить это вот так, с одного взгляда, требовался большой опыт.

И в ту же секунду я вспомнил, кто такой Кошкин! Вот что значит — долго был в отъезде, о том, что происходит в столице, успел позабыть. Это же знаменитый московский обер-полицмейстер, в газетах его называли королём сыска. Недавно он с блеском раскрыл чрезвычайно запутанное дело об ограблении Русского банка.

— Стало быть, Михаил Дмитриевич, вам и карты в руки, — объявил Кошкин. — Я мешать не буду, но, с вашего позволения, немного помогу. Распоряжусь, к примеру, чтобы охрану выставили и никого из служащих театра не выпускали до выяснения всех обстоятельств.

— Буду вам весьма благодарен, Аркадий Францевич! Знакомство с вами — большая честь для меня.

— Ну что вы, право. Пустое. — Кошкин, как мне показалось, смутился. — Да к тому же не забывайте о мошенничестве. Вот этим уж точно заниматься придётся нам, посему я — лицо в каком-то смысле заинтересованное.

Кошкин удалился, и скоро я услышал, как он раздаёт краткие, уверенные распоряжения относительно охраны.

А я после его ухода поскучнел. Судя по всему, распутывать это дело мне предстояло в одиночку. Кошкин вмешиваться не станет, а как скоро Ловчинский сумеет избавиться от Машеньки и вернётся, неизвестно. Впрочем, даже если сумеет сделать это быстро, помощи от него в таких делах немного.

Володя — отличный оперативник. По части отыскать преступника, задержать, собрать информацию равных ему нет. А вот необходимость заниматься аналитической работой на Ловчинского неизменно нагоняла тоску, тут бы больше пригодились Колобок или Цаплин.

Можно, конечно, вызвать в театр кого-то из них. Но во-первых, время позднее. А во-вторых, я вдруг понял, что ничьей помощи не хочу.

Меня охватил азарт. Захотелось во всем разобраться самому. Тем более что убийство произошло прямо у меня на глазах — хладнокровное и наглое. Убийца, кажется, не сомневался, что сумеет выйти сухим из воды.

Нет уж! Не на того напал.

Для начала я осмотрел орудие убийства. Предполагал отчего-то, что оружие окажется ненастоящим, и удивился, увидев обыкновенный дуэльный пистолет. Старинного образца, но вполне себе действующий.

«Убивали» на сцене холостыми выстрелами. Заряд пистолета не содержал пули. Порох взрывался, хлопок раздавался, но пуля из ствола не вылетала. В данном случае злодейская рука заменила пулю магическим зарядом, такими вооружали боевых магов. На базаре не купишь, конечно, но если приложить определённые усилия, раздобыть можно.

На всякий случай я осмотрел пистолет с помощью «регента». Так и есть, остаточные следы магии.

«Вот тебе и первая загадка, — влез Захребетник. — Кому понадобилось добывать магический заряд, если можно было зарядить пистолет обычной пулей?»

«Разберёмся», — буркнул я.

И приступил к опросу свидетелей. Для его проведения Алибасов, почесав в затылке, предложил мне воспользоваться гримёркой покойного Левашова. Ему-то она всё равно уже не понадобится.

В гримёрке было тесно. Большую её часть занимали зеркало, туалетный столик, заваленный коробочками и уставленный флаконами, и кресло. В кресло уселся я. Для допрашиваемых, сменяющих друг друга, принесли табурет.

— Я представляю Онегина на этой сцене уже четвёртый сезон, — рассказал мне «Онегин» — актёр по фамилии Бомбардов. — Да перед этим сколько спектаклей было, в театре Волкова в Ярославле! Я могу спеть любую сцену из «Онегина», хоть будучи разбуженным среди ночи, хоть в пьяному бреду. Я и вообразить не мог, что подобный конфуз может произойти во время этой постановки.

— Конфузом вы называете убийство? — уточнил я.

Бомбардов покраснел как рак.

— Простите, не так выразился. Убиенному Сергею Яковлевичу я, разумеется, сочувствую от всей души, страшная трагедия. Но поймите: для актёра важнее всего спектакль! А спектакль был сорван. Я даже не спел финальной арии.

— Угу. Верно ли я понимаю, что этот факт беспокоит вас больше, чем тот, что убийцей Сергея Яковлевича являетесь вы?

Бомбардов побледнел.

— Я? Убийцей⁈

— Ну а кто же? Пистолет был в вашей руке, выстрел произвели вы. И несколько сотен человек тому свидетели.

Бомбардов схватился за голову.

— Но я вовсе не собирался убивать Левашова, клянусь! Я вообще до последней минуты думал, что на сцену выйдет Совинов!

— То есть вы не знали о подмене?

— Помилуйте. Откуда? — Бомбардов криво усмехнулся. — Совинов — наша главная звезда, все его действия окутаны тайной. Даже к его гримёрке никого не подпускают, у двери всегда лакей дежурит. О том, что Ленского сегодня поёт Левашов, я узнал лишь на сцене, когда услышал голос.

— А где вы научились стрелять? Выстрел был чрезвычайно меток.

Я надеялся смутить Бомбардова этим вопросом, но он горделиво подбоченился.

— О, стрельба — моё хобби! Люблю, знаете ли, иной раз выпустить пар.

— И для того чтобы его выпустить, вы целились Левашову в сердце?

— Бог с вами! — Бомбардов вскочил с табурета и замахал руками. — Я всего лишь старался сыграть свою роль максимально убедительно.

— Кто-нибудь в театре знает о вашем увлечении стрельбой?

— Конечно! Все знают.

«Вот тебе и ответ на вопрос, почему заряд был магическим, — мысленно обратился к Захребетнику я. — Бомбардов — опытный стрелок, и все об этом знают. Если бы пистолет был заряжен обычной пулей, Бомбардов мог почувствовать, что он потяжелел».

«Да ну! От единственной пули потяжелел? Сколько там этой разницы?»

«Тем не менее. Тот, кто зарядил пистолет, хотел избежать любого риска».

«Усложняешь, Миша. — Захребетник зевнул. — Как по мне, всё ясно как день. Бомбардов пристрелил Левашова, а теперь ваньку валяет».

«Если так, то валяет очень убедительно».

«Ну, на то он и актёр!»

«А для чего ему убивать Левашова?»

«Тоже ясно. Избавился от конкурента».

«Да какой же ему Левашов конкурент? Бомбардов — баритон, Левашов — тенор. Они физически не могут петь одни и те же партии».

«Значит, дело в женщине! — уверенно объявил Захребетник. — Шерше ля фам, как говорится. Убийство на почве ревности. Ты только посмотри на этого Бомбардова, каков павлин. Он собирался увести у Левашова жену или любовницу, точно тебе говорю».

«Да погоди ты с женщиной! — отмахнулся я. — Пока непонятно даже, Левашова планировали убить или Совинова».

Захребетник недовольно засопел, а я продолжил допрос.

— Где хранятся пистолеты?

Бомбардов развёл руками.

— Представления не имею. Мне нужно лишь, чтобы реквизит подавали вовремя, а всё остальное меня не касается. Спросите Филиппа Филиппыча.

Я вызвал Алибасова.

Этот начал с того, что принялся убеждать меня не заводить дело о мошенничестве.

— Вы только вообразите, какой грандиозный скандал возникнет! Как эту историю раздуют газетчики! — Алибасов умоляюще прижал руки к груди. — А Леонид Витальевич — натура артистическая, тонкая. У него от такого нервического потрясения не то что голос может пропасть, а как бы удар не хватил. Умоляю, будьте снисходительны!

— Для начала давайте разберёмся с убийством, — отмёл притязания хитромудрого администратора я. — Покажите мне, где хранились пистолеты.

Алибасов с готовностью вскочил.

Увидев помещение для хранения реквизита, я присвистнул. Автомобильный салон Ильина запросто мог бы арендовать здесь площадь. Вот только если в автосалоне царил безупречный порядок, то охарактеризовать хранилище реквизита можно было единственно верным выражением «чёрт ногу сломит».

У стен стояли фанерные декорации с изображениями дворцов, лесов, городских улиц, деревенских изб, пустынь и морских просторов. На открытых стеллажах громоздились отрезы тканей, книги, светильники, посуда, подушки и пледы, напольные вазы, корзины, восковые фрукты, бумажные цветы, музыкальные инструменты и всевозможное оружие: от копий с каменными наконечниками до нарезных винтовок.

— Как вы здесь вообще ориентируетесь? — изумлённо спросил у Алибасова я.

Тот беспечно махнул рукой.

— Кому положено, ориентируются, не сомневайтесь. Реквизит для каждой постановки готовят заранее и переносят ближе к сцене, чтобы всё, что понадобится, было под рукой.

— То есть пистолеты лежали где-то рядом со сценой?

— Ну, конечно!

— Так что же вы сразу не сказали?

— Вы не спрашивали, — обиделся Алибасов. — Вы попросили меня показать, где хранились пистолеты. Я показал.

— Ясно. А лежали-то они где?

Алибасов отвёл меня к сцене.

— Вот здесь обычно находится всё, что нужно. Среди прочего реквизита лежал ящик с пистолетами.

— Проходной двор, — проворчал я.

Задача усложнялась чем дальше, тем больше. Улучить момент, когда рядом никого не будет, взять из ящика пистолет, зарядить его и положить обратно теоретически мог кто угодно.