Человек государев 5

Глава 15 Таланты и поклонники

— Постойте, — осенило меня. — Но ведь Бомбардов, находясь на сцене, мог взять другой пистолет! Не тот, который был заряжен.

Второй пистолет я тоже осмотрел. Чисто. Ни пули, ни магических следов.

Алибасов удивился.

— Нет, ну что вы. Взять другой пистолет Бомбардов не мог.

— Почему?

— Потому что на сцене важно каждое движение. Актёр не тот пистолет возьмёт, а режиссер ему голову открутит. Ежели на репетициях Бомбардов всегда берёт пистолет, который в ящике лежит справа, то и на спектакле возьмёт непременно его.

— Надо же, — пробормотал я. — Глядя на то, что тут творится, никогда бы не подумал, что эти ваши артистические натуры способны хоть в чём-то соблюдать порядок.

Алибасов горестно покачал головой.

— Ах, Михаил Дмитриевич, не бередите мои раны! Ну о каком порядке может идти речь, ежели Иван Васильевич опасаются микробов и в театр приезжают раз в месяц, а Аристарх Платонович вовсе путешествуют по Индии и вот уж полгода только открытки шлют?

— О ком вы говорите? — удивился я. — Кто это такие?

— Как, вы не знаете? — Алибасов посмотрел на меня как на святотатца. — Иван Васильевич — наш директор.

— А Аристарх Платонович?

— И Аристарх Платонович. Он тоже наш директор.

— Гхм. — Я вспомнил двух Иванов из управления. — Вы хотите сказать, что у вас два директора?

— Ну, конечно. Помилуйте, Михаил Дмитриевич, это всей Москве известно.

— Я не москвич, — отрезал я. — И не театрал. Но если директоров у вас два, то тем более! Неужто они не могут договориться о том, чтобы навести в театре порядок?

— Господь с вами, Михаил Дмитриевич! — Алибасов всплеснул руками. — Как же они могут договориться, ежели с тысяча восемьсот восемьдесят пятого года друг с другом не разговаривают?

— Э-э-э, — только и смог сказать я.

— Увы, — Алибасов вздохнул. — Поссорились на почве творческих разногласий. Аристарх Платонович не приемлет актёрскую систему Ивана Васильевича.

— Но как же они в таком случае руководят театром?

— Обмениваются записками-с. Через секретарей. Вот вы говорите, Михаил Дмитриевич, «проходной двор». А как же, скажите на милость, тут не быть проходному двору, ежели начальство постоянно отсутствует? Авторы либретто, понимаешь, бегают от одного к другому. Иван Васильевич автора отвергнет и велит на порог не пускать — а тот, подлец, глядишь, снова тут как тут. Потому как бросился к Аристарху Платоновичу, и тот либретто одобрил.

— Да как же можно броситься к Аристарху Платоновичу, если он в Индии?

— Через Поликсену Васильевну, конечно. Как же ещё.

— А Поликсена Васильевна это кто?

— Это секретарь Аристарха Платоновича. Вся его корреспонденция проходит через неё. Между нами говоря, — Алибасов понизил голос, — ходят слухи, что и решает всё за Аристарха Платоновича Поликсена Васильевна.

— Неудивительно, — припомнив Софью Андреевну, проворчал я.

— Да о чём тут говорить, — продолжил жаловаться Алибасов. — Сейчас такие времена настали, что каких только проходимцев не встретишь! Вот, к примеру, намедни. Михаил Афанасьевич — приличный человек, автор! И гляжу: разговаривает в фойе с иностранцем. Этакого, знаете ли, чрезвычайно подозрительного вида. Росту высокого, один глаз чёрный, другой голубой. На трость опирается. Фамилию Михаил Афанасьевич назвал, да я забыл. То ли Фоланд, то ли Фукс, чёрт его упомнит. А покуда мы раскланивались, мимо кот прошёл. Здоровенный такой котяра, чёрный-пречёрный. И глядит на меня с усмешечкой — будто он, а не я, здесь хозяин. Спрашивается, что делать у нас в театре подозрительному иностранцу? И уж тем более коту?

«И правда, — гоготнул Захребетник. — Котам положено в трамваях ездить и примусы починять. Это каждый школьник знает».

«Слушай, хоть ты не лезь со своими шуточками, — взмолился я. — У меня и так уже от этих Поликсен и Аристархов голова кругом идёт».

— Так, — твёрдо сказал я. — Котов и иностранцев мы оставим, как не имеющих отношения к делу. Скажите лучше, кто, кроме вас, знал о подмене? О том, что вместо Совинова будет петь Левашов?

Алибасов снова вздохнул.

— До того как Сергей Яковлевич вышел на сцену, никто не знал. Но как только он запел, этот подлец Бомбардов и другие актёры голос распознали, конечно. Я лично подошёл к каждому и попросил держать всё в секрете, но какие, скажите на милость, секреты могут быть у артистических людей? Это всё равно что шило в мешке таить. Ко второму действию уже распоследний помощник осветителя знал, что поёт нынче Левашов, а не Совинов.

— Отчего вы назвали Бомбардова подлецом? — ухватился за слово я.

Алибасов всплеснул руками.

— Ах, любезный Михаил Дмитриевич! Да как же ещё их называть, ежели они все как один только и просят, что об увеличении гонораров? А ежели вдруг не об этом, то о том, чтобы привести на спектакль троюродного племянника в сопровождении четырёх барышень, и чтобы непременно в партер? Вы просто не представляете, в каких условиях приходится работать. Вот, скажем, недавно был случай…

Но рассказать, что за случай был недавно, Алибасов не успел. В дверь гримёрной требовательно постучали.

— Войдите, — разрешил я.

Дверь распахнулась, и в гримёрку ворвалась дама, игравшая Татьяну Ларину. Дама посмотрел на меня и заломила руки.

— Ах, господин полицейский! Я более не могу молчать. Я должна во всем сознаться.

Алибасов бросился к ней.

— Людмила Сильвестровна, успокойтесь, пожалуйста! Вы не в себе. Я попрошу Августу Авдеевну накапать вам валерианы.

Но Людмила Сильвестровна была непреклонна. Она приняла трагическую позу и объявила:

— Он сделал это из-за меня! Он желал меня, но я была непреклонна.

— Прошу вас, сударыня, подробнее, — попросил я. — О ком вы говорите?

— О Бомбардове! Он застрелил Левашова, потому что безумно ревновал.

«Вот! — обрадовался Захребетник. — А я что говорил?»

— Людмила Сильвестровна, ну что за вздор! — попытался успокоить актрису Алибасов, но сделал только хуже.

— Вздор⁈ — взвилась Людмила Сильвестровна. — По-вашему, мужчина из-за несчастной любви ко мне не может застрелить другого мужчину?

Я задумчиво посмотрел на актрису, по возрасту годящуюся мне в матери.

— Скажите, пожалуйста, сударыня. А к кому именно ревновал вас Бомбардов? К Левашову или к Совинову?

Актриса порозовела и опустила взгляд.

— Ах, право, мне неудобно в этом сознаваться. Особенно мужчине…

— Я — мужчина при исполнении, так что не стесняйтесь, — подбодрил я.

— Видите ли, наша профессия предполагает несколько большую свободу нравов, чем это принято в обществе. Для того чтобы искренне изображать страсть на сцене, она должна кипеть в груди.

Людмила Сильвестровна прижала к необъятной груди полную белую руку и метнула на меня пламенный взгляд.

— Да-да, — заверил я, — безусловно, я это понимаю. Продолжайте. Так что там насчёт Левашова и Совинова?

— У меня был роман с обоими, — пылая щеками, объявила Людмила Сильвестровна. — И с Сергеем Яковлевичем, и с Леонидом Витальевичем.

— Что-о⁈

Дверь гримёрки снова распахнулась. На пороге возник разгневанный Совинов.

— Госпожа Пряхина, что вы несёте⁈ Я женатый человек!

— Но привечать молодых поклонниц вам это совершенно не мешает! — Людмила Сильвестровна шагнула к Совинову и отвесила ему пощёчину. — Леонид Витальевич, вы негодяй! Вы хотите сказать, что между нами ничего не было?

— Лишь однажды! Тринадцать лет назад! — крикнул Совинов, воздевая руки к небу.

После чего схватился за горло и закашлялся.

На столике в гримёрке среди прочего стоял графин с водой. Пока Совинов кашлял, Людмила Сильвестровна извергала на его голову проклятия, а я наливал воду из графина в стакан, появился Алибасов. Во время истерики Людмилы Сильвестровны он как-то незаметно испарился.

К моему удивлению, Алибасов привёл с собой буфетчика — мужчину в белом фартуке и колпаке, которого я уже видел мельком.

— Людмила Сильвестровна, дорогая, — бархатным голосом обратился буфетчик к актрисе. — Ну что вы, право, разве можно так волноваться? У вас испортится цвет лица. Прошу, идёмте со мной. Я приготовлю для вас чай по рецепту царицы Клеопатры.

Людмила Сильвестровна снова заломила руки.

— Ах, нет! Какой ещё чай, о чём вы говорите, Фома Андреевич! Неужто не видите, в каких расстроенных нервах я нахожусь?

Однако минуту спустя актриса сменила гнев на милость. Алибасов перекрестил спину уводящего её буфетчика.

— Дай бог здоровья!.. Фома Андреевич — подлинное наше спасение. Ежели у актёров истерики, непременно его зовём. Великолепно действует, особенно на дам.

— Я, кажется, просил вас, Филипп Филиппович, не допускать сюда посторонних, — сухо сказал я.

И посмотрел на Совинова. Тот густо покраснел.

— Только не подумайте, господин Скуратов, будто я специально подслушивал! Просто моя гримёрная находится прямо за перегородкой, а эта истеричка так громко кричала… Вы на моём месте, полагаю, тоже не сдержались бы, если бы ваше имя пытались опорочить.

— Вы хотите сказать, что слова госпожи Пряхиной — ложь?

— Абсолютная! Фантазии стареющей кокотки.

— И в отношении господина Левашова — тоже фантазии?

— Утверждать не берусь, но полагаю, что так.

— Истинно так, — заверил Алибасов. — Уж я-то знаю.

— Не сомневаюсь, — буркнул я. — И попрошу вас выйти, Филипп Филиппович. Коль уж господин Совинов здесь, я поговорю с ним. А вам буду чрезвычайно благодарен, если вы примете меры к тому, чтобы более нашему разговору никто не мешал.

— Не извольте сомневаться, господи Скуратов. Муха не пролетит!

Алибасов поклонился и вышел. Совинов посмотрел на меня.

— Ах, господин Скуратов, даже передать не могу, до чего я рад, что вы пришли в театр именно сегодня! Я более чем уверен, что вы в мгновение ока догадаетесь, кто стоит за этим кошмарным покушением.

— Покушением? — переспросил я.

— Бог мой, ну конечно! Убить хотели меня, это совершенно ясно. Подумать только — злоумышленнику и делать ничего не пришлось! Он просто-напросто зарядил пистолет и спокойно поджидал, покуда Бомбардов выстрелит. О том, что стреляет Алексей Фёдорович отменно, здесь у нас только ленивый не знает.

— Ага, — приободрился я. — И почему же вас хотели убить?

Совинов ответил изумлённым взглядом.

— Да откуда же мне знать?

— Ну, вы ещё в самом начале беседы сказали, что это покушение на вас. Стало быть, предполагали, что кто-то хочет вас убить?

Совинов трагически рассмеялся.

— О, господин Скуратов! Если бы вы только знали, что за змеиное гнездо укрывают эти стены! — он обвёл рукой тесное помещение гримёрки. — Здесь все завидуют всем и каждый ненавидит каждого! А в особенности, конечно, того, кто более всех талантлив и благодаря этому добился наибольшего успеха у публики. — Тут Совинов скромно потупил взор.

Я подумал, что если хитромудрый Алибасов выдавал пение Левашова за пение Совинова, не возбуждая при этом у публики ни тени сомнения, то, возможно, не так уж сильно отличался один талант от другого. Кому-то из них просто-напросто больше повезло. Но это мнение я, разумеется, оставил при себе.

— Относительно таланта понял, но давайте вернёмся к убийству. У вас есть конкретные подозрения, Леонид Витальевич?

— Конкретные? — переспросил Совинов.

— Ну, вы можете назвать фамилию человека, который желает вам смерти?

— Ах, да я же вам сказал! — Совинов всплеснул руками. — Они все мне завидуют! Абсолютно все.

— Но быть может, есть кто-то, кто завидует больше других?

— Разумеется.

— И кто же это?

— О, вы могли бы и сами догадаться. Больше всех мне завидовал Левашов.

— Но Левашов мёртв, — напомнил я. — Не мог же он из зависти к вам подстроить собственное убийство?

— Н-да, действительно…

Совинов глубоко задумался. А я вздохнул. Никаких конкретных подозрений у Леонида Витальевича, очевидно, не было. А «все» в подобных ситуациях приравниваются к «никто».

Истратив битых три часа, я вернулся к тому, с чего начал: убийство мог совершить кто угодно.

Совинова я отпустил. Оставшись в одиночестве, обвёл взглядом гримёрку покойного Левашова.

Н-да, кажется, раскрыть это дело по горячим следам не получится. Придётся действовать так, как предписывал в подобных случаях циркуляр: тщательно исследовать подробности жизни покойного и пытаться вычислить, кто из окружения второго тенора мог желать ему смерти. Не сбрасывая, разумеется, при этом со счетов тот факт, что покушаться могли на Совинова…

Чрезвычайно запутанное дело. И привлекать к нему моих коллег, по всей видимости, придётся.

Я рассеянно рассматривал висящие на стене фотографии. Магическая маска, как и обещал Алибасов, с Левашова сошла, и представление о его настоящей внешности у меня было.

Большинство фотографий изображало Левашова стоящим на сцене в различных образах. И лишь на одном снимке он находился в окружении многих людей. Снимок был старым, Левашова я даже не сразу узнал.

На сцене стояли два десятка юношей и девушек в костюмах эпохи Ренессанса. Это была сцена не Оперного театра, а какого-то небольшого, провинциального. Молодой Левашов в плаще и берете с пышным пером расположился в центре.

Чем-то эта фотография привлекла моё внимание. Я снял её со стены и принялся рассматривать.

В дверь гримёрки постучали.

— Вы просили список тех, кто во время спектакля находился на сцене и за кулисами, — сказал, войдя, Алибасов. — Вот он, прошу.

Взглянув на список, я с трудом сдержал стон. Сотня фамилий, не меньше! Одних только хористов десятка три. А ещё гримёры, декораторы, осветители, работники сцены и бог знает кто.

— Интересуетесь прошлым господина Левашова?

Алибасов посмотрел на фотографию, которую я, изучая список, положил на стол.

— Присматриваюсь, — уклончиво отозвался я.

— Если угодно знать, здесь Сергей Яковлевич запечатлен после окончания выпускного спектакля. Ставили где-то в Крыму, в Ялте по-моему. По счастливой случайности в тех краях находился на отдыхе один из наших режиссёров. Он заприметил юное дарование и предложил господину Левашову показаться в Москве. А не окажись он там — весьма вероятно, что господин Левашов так и прозябал бы у себя в провинции. В актёрской профессии, знаете ли, многое зависит от везения. От Его Величества Случая! — Алибасов многозначительно поднял палец.

— О, да, — усмехнулся я. — Вот уж и впрямь, кому повезло, так это Левашову. Остался бы в Ялте — был бы жив.

Алибасов недовольно поджал губы. Кажется, он вполне искренне полагал, что смерть на сцене столичного Оперного театра — участь куда более завидная, чем «прозябание» в Ялте.

— Список полный? — снова вернувшись к листу, который принёс Алибасов, спросил я.

— Полагаю, да. По крайней мере, я перечислил всех, кто обязан был находиться на сцене и за кулисами. Позже расспрошу более подробно, узнаю. Быть может, кто-то ещё мелькал.

— Кто, например?

— Ну, например, госпожа Пряхина вспомнила, что забыла дома свой счастливый веер и отправила за ним посыльного. Господин Совинов посылал за аптекарем. И это те случаи, о которых мне известно, быть может, за кулисы заходили ещё какие-то посторонние люди.

— Совершенно не удивлен, — вздохнул я. — Коль уж сюда заглядывают даже…

И вдруг я осёкся. Я понял, чем меня так заинтересовала старая фотография.