Человек государев 5

Глава 16 Призрак оперы

Я совершенно не был уверен, что Кошкин всё ещё находится в театре, но повезло. Я обнаружил его сидящим в одной из гримёрок в компании двух людей.

Один из них был болезненно худ, бледен и печален лицом. Другой, напротив — упитан, круглолиц, румян и всем своим видом источал оптимизм.

— Опять у них там что-то происходит, — трагически упавшим голосом говорил худой. — Весь театр гудит, все куда-то бегают, а нас не пригласили! Забыли!

— Не пригласили, — жизнерадостно подхватил упитанный. — Помнят! — И расхохотался.

— Аркадий Францевич, — позвал я. — Могу я вас попросить уделить мне несколько минут?

— Разумеется, Михаил Дмитриевич.

Кошкин вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь. Моему приходу он, похоже, не удивился.

— К вашим услугам.

— У меня появилась версия, — понизив голос, сказал я. — Я хотел бы допросить одного человека. Но чтобы он после не отрёкся от своих слов, желательно сделать это в присутствии третьего лица.

— Разумно, — кивнул Кошкин. — Однако ещё разумнее провести допрос так, чтобы о присутствии этого третьего лица допрашиваемый не догадывался. Я уж и место присмотрел. Идёмте.

И он уверенно направился к одной из гримёрок.

— Это гримёрная госпожи Пряхиной, — распахнув дверь, сообщил Кошкин. — Ей, как приме, положено помещение более просторное, чем другим актёрам. Я могу встать вот за этой занавесью.

Кошкин откинул тяжёлую бархатную занавесь. Я увидел, что от гримёрки отгорожен небольшой закуток со стоящей в его глубине кушеткой.

— Людмила Сильвестровна здесь время от времени отдыхает, — объяснил Кошкин. — В данный момент она отправилась беседовать с Поликсеной Васильевной, своей давней подругой. И вернётся, я полагаю, нескоро. Времени вам хватит. К тому же, помимо удобства помещения, это место хорошо тем, что вызов сюда человека, коего вы предполагаете допросить, не вызовет у него подозрений.

Я ахнул от изумления.

— То есть вы, как и я, пришли к выводу, что убийца — это…

Кошкин предупреждающе поднял руку.

— Я, милейший Михаил Дмитриевич, не считаю себя вправе приходить к каким-либо выводам до тех пор, пока в этих выводах меня не убедят факты. В настоящий момент я всего лишь предполагаю. Но, не буду скрывать, мне отрадно видеть, что мои предположения совпали с вашими… Зовите же его! Сейчас всё станет ясно.

И Кошкин исчез за бархатным занавесом.

Я позвал Алибасова. Объяснил, что обстоятельства дела требуют осмотра гримёрок, и мимоходом отдал Алибасову ещё одно распоряжение. Администратор подавил зевок — время приближалось к полуночи — и пообещал, что исполнит.

Через некоторое время в дверь гримёрки деликатно постучали.

— Людмила Сильвестровна, ваш чай готов, — промурлыкал из-за двери бархатный голос.

Я молча открыл дверь и встал за ней — так, чтобы буфетчик Фома Андреевич, войдя, заметил меня не сразу.

Фома с подносом в руках вошёл в гримёрку и недоуменно заозирался. Я закрыл дверь за его спиной. Запер на ключ.

Фома, обернувшись, увидел, как я запираю дверь. На подносе в его руках задрожала чайная ложечка, лежащая на фарфоровом блюдце.

— Ваше благородие, — пробормотал Фома. — Я, право, не понимаю…

— Да бросьте, голубчик. Всё вы уже поняли.

Я забрал у Фомы поднос и поставил на стол.

— Как вы это сделали, я не спрашиваю. Никакой особенной ловкости для убийства господин Левашова не требовалось. Вопрос у меня единственный: за что вы его убили?

— Помилуйте, ваше благородие, — забормотал Фома. — Да как же это я мог? Моё место в буфете, а господина Левашова убили на сцене! Господин Бомбардов убил, выстрел все видели!

— Да-да, — кивнул я. — Именно на это вы и рассчитывали — что поскольку ваше место в буфете, то вас уж ни в коем случае не заподозрят. Но именно здесь вы и просчитались. Подвело любопытство. Когда я пришёл за кулисы, вы были там.

— Так я из-за выстрела прибежал! Как услыхал, так и ёкнуло сердце. Не дай бог, думаю, дурное случилось!

Я покачал головой.

— Э-э, нет, Фома Андреевич. Ленского убивают в каждом спектакле, каждый раз в одно и то же время. К тому, что раздаётся выстрел, вы давно привыкли, и обеспокоить вас это обстоятельство не могло.

— Так… — Глаза Фомы забегали. — Так из зала господа выскочили и начали кричать про убийство! Я услыхал да побежал за кулисы.

— И снова нет, Фома Андреевич. Господа, выскочившие из зала, бежали в гардероб, а не в буфет. Они даже мимо буфета не пробегали, тот находится в другой стороне. Слышать крики вы не могли — тем более что никто особенно не кричал, панику мы погасили в зародыше. А вы бросились прямиком за кулисы. И сделать это могли в единственном случае: вы знали, что именно произошло.

На это Фома ничего не ответил. Он, стиснув зубы, смотрел на меня.

Я достал из кармана «регента», показал ему.

— На вид обычное пенсне, верно? Но, уверяю вас, лишь на вид. С помощью этого прибора можно увидеть так называемый магический фон. Вы прикасались к магическому заряду, а значит, на ваших руках остались следы магии. Если я надену этот прибор, я их увижу. И в этом случае ни о какой явке с повинной речь идти уже не будет. Я специально позвал вас сюда и разговариваю с вами один на один. Тем самым я даю вам шанс на чистосердечное признание.

Фома угрюмо молчал.

— Ну так что же? — поторопил я. — Вы ответите мне, почему убили Левашова? Или предпочтёте, чтобы я вызвал своих коллег и в их присутствии зафиксировал следы магии на ваших руках?

В глазах Фомы мелькнула отчаянная решимость. Он вдруг, как бык, наклонил голову вперёд и бросился на меня.

Я сместился в сторону. Оказавшись за спиной у Фомы, постарался выкрутить ему руки назад, но буфетчик был физически крепче и тяжелее меня. Он вывернулся, выхватил из кармана тяжёлую связку ключей и ударил, целя мне в голову.

Пришлось оглушить негодяя магическим ударом. Фома повалился на пол.

Раздались аплодисменты, из-за занавеси вышел Кошкин.

— Блестящая работа, Михаил Дмитриевич, поздравляю! То, что этот негодяй бросился на вас, равносильно признанию. И вы исключительно разумно поступили, пригласив меня в свидетели. Теперь уж нашему так называемому буфетчику не отвертеться. — Он присел над поверженным Фомой. — Наручники во внутреннем кармане фрака вы, полагаю, не носите?

Я покачал головой.

— Увы. Не имею привычки, отправляясь в театр, захватывать с собой наручники.

— Как и я, любезный Михаил Дмитриевич. Придётся, говоря языком протоколов, обойтись подручными средствами.

Из подручных средств в гримёрке госпожи Пряхиной обнаружились кружевные чулки, коими мы и связали Фоме руки за спиной. После чего совместными усилиями усадили его на стул.

— Как вы догадались, что это он? — спросил Кошкин.

— Фотография в гримёрке Левашова. Я увидел лицо, которое показалось смутно знакомым. А когда Алибасов заговорил о людях, не имеющих отношения к сцене, в голове щёлкнуло. С какой стати за кулисами сразу после убийства оказался буфетчик?

— Блестяще, Михаил Дмитриевич, — похвалил Кошкин. — Я фотографий, как вы понимаете, не видел, но следовал той же логике. Присутствие за кулисами буфетчика меня удивило сразу. И я сейчас не о дисциплинарном бедламе, который здесь творится, подобное в творческих коллективах обычное дело. Просто помещение театра огромно, один только путь от буфета до сцены занимает семь минут, я засекал. А ведь слуху о том, что Ленский убит, требовалось время, чтобы распространиться! Я начал разговаривать с актёрами — эти люди, как вы, вероятно, заметили, поболтать любят чрезвычайно — и навёл некоторые справки. Информация, которую я получил, мои подозрения укрепила. И я непременно поделился бы этими подозрениями с вами, но вы независимо от меня пришли к тому же выводу… У меня лишь один вопрос, Михаил Дмитриевич. Магические следы на руках преступника в самом деле присутствуют?

— Зависит от того, как давно Фома заряжал пистолет, — признался я. — А также от мощности заряда и некоторых других факторов. Магический след — штука ненадежная. Он запросто мог уже и сам по себе исчезнуть. А уж сейчас, после того как я ударил Фому магией, никаких следов точно не осталось.

— То есть, по сути, вы блефовали?

— Увы.

— Не «увы», а снова — браво, коллега, — Кошкин похлопал в ладони, изображая аплодисменты. — Вы были чрезвычайно убедительны! Если бы преступник вам не поверил, он не кинулся бы на вас. Простите за дерзость, Михаил Дмитриевич, как долго вы служите в Коллегии?

— Не очень давно. Летом будет год.

— А в каком чине находитесь?

— Жду приказа о присвоении коллежского асессора.

— За неполный год — такой рост? — восхитился Кошкин. — Прямо-таки головокружительная карьера. У вас ведь начальником сейчас Иван Карлович Корш, верно?

— Да.

— Передавайте ему от меня поклон, мы старые приятели. И слова восхищения не забудьте. Вот уж кто никогда, несмотря на все чинимые препятствия, не опасался продвигать по карьерной лестнице людей, которые действительно этого достойны! Для Ивана Карловича, дай ему бог здоровья, более всего важны профессиональные качества. Корш редко ошибается в людях. И в вашем случае, по моему скромному мнению, он снова угодил в цель. С такими талантами вы далеко пойдёте, юноша.

— Благодарю, — только и сумел пробормотать я.

Шутка ли — получить похвалу от короля русского сыска? Я мучительно думал, что ещё можно сказать, но тут, по счастью, замычал очнувшийся Фома.

Я плеснул ему в лицо водой из графина.

Фома осоловело помотал головой. Подёргал руками, понял, что они связаны, и уставился на меня.

— Продолжаем? — предложил я. — Факт вашего нападения на представителя Государевой Коллегии зафиксирован. Господин Кошкин находился здесь и всё видел.

Кошкин кивнул, подтверждая мои слова. Фома перевёл взгляд на него.

— Убийство есть убийство, любезный, — холодно сказал Кошкин. — Но если вы найдёте достаточно языкастого адвоката, способного разжалобить судью, некоторый шанс заменить виселицу пожизненной каторгой у вас появится. В случае же если Михаил Дмитриевич прибавит к обвинению заявление о вашем нападении на него, на помилование вы можете не рассчитывать.

Фома угрюмо молчал, но я понял, что он колеблется.

— Думаю, вы уже поняли, что нам и без вашего признания известно всё, — сказал я. — Известно, что вы учились на одном курсе с Левашовым и вместе с ним играли в выпускном спектакле. Вас обоих заметил режиссёр из Оперного театра, который в то время находился в Крыму. И пригласил в Москву тоже обоих…

— Проклятый подхалим! — со злостью выпалил Фома. — Это я на выпускном пел Трубадура! Я, а не Левашов! Это у меня чистота тембра и две с половиной октавы! Это на меня обратил внимание режиссёр! А Левашов напросился ехать со мной. Я гордый человек, я никогда ни о чём не просил! А Левашов только тем и занимался. Лебезил, подлизывался, плёл интриги. В итоге через год его начали выдвигать на сольные партии, а я остался в хористах. И наблюдал оттуда, из второго ряда хора, как этот негодяй занимает место, которое должен был занять я. Я, слышите⁈ Это я должен петь Ленского здесь, на сцене Оперного театра! Боже мой. Если бы вы знали, как я его ненавижу.

Фома опустил голову.

— Господин Левашов мёртв, — напомнил я. — Более вам ненавидеть некого. Давно вы перешли из хористов в буфетчики?

— Два года назад. — Фома зло усмехнулся. — И, знаете, сразу стал куда более востребован — не говоря уж о повышении заработка. Таких гонораров, какие у меня чаевые, многим солистам не видать как своих ушей. А уж сколько тайн я узнал, покуда господам и дамам чай да кофе подносил! Сколько сердечных секретов мне выболтали! Левашов и тот на мой счёт успокоился. Прежде-то косо смотрел. Хоть и выбился в солисты, а всё же моего таланта опасался. А как я в буфетчики перешёл, так даже здороваться со мной снова начал. Правильный, говорит, выбор ты сделал, Фома. Всяк сверчок знай свой шесток! Прежде тебя никто не замечал, а теперь весь театр на тебя молиться готов. Я знай себе улыбался, а сам готовился. Учителей нанял, уроки вокала брал.

— И с дамами любезничали, — догадался я. — Чтобы, когда Левашова не станет, все они бросились рассказывать начальству, какой талант ходит мимо них незамеченным.

— Да, — ухмыльнулся Фома. — Истинно так! Дамы, знаете ли, великая сила. Без них в театрах ничего не делается. Когда я был молод, этого не понимал. А теперь вот решил взять на вооружение… И всё бы прошло отлично, если бы не вы! — Он с ненавистью посмотрел на меня. — Кой чёрт вас принёс в театр именно сегодня⁈ Ведь всё сложилось как нельзя лучше. Я давно это спланировал и поджидал лишь удобного момента. Магический заряд у меня был приготовлен. Стреляет этот осёл Бомбардов без промахов. Я ждал, когда Левашова позовут на замену Совинова. Знал, что рано или поздно это случится, и тогда люди, которые будут расследовать убийство, в расследовании безнадежно увязнут. И вот разносится слух, что вместо Совинова поёт Левашов! Я, улучив момент, взял из ящика пистолет, зарядил его и положил обратно. И никто ничего не заметил. Никто! Ух, если бы не вы!

Фома снова рванулся ко мне — забыв, очевидно, что он привязан к креслу. Кресло покачнулось. Задело вазу с цветами, стоящую на туалетном столике. Ваза упала на пол, из неё хлынула вода.

— Спокойно, милейший, — пожурил Фому Кошкин. — Экий вы неловкий! Вы закончили, Михаил Дмитриевич? Можем вызывать полицию?

— Полагаю, что да, — не сразу отозвался я.

«Ого!» — воскликнул Захребетник. Он смотрел туда же, куда и я, — на визитную карточку, выпавшую из букета.

До сих пор Захребетник помалкивал. Пока я вёл допрос и разговаривал с Кошкиным, с ценными замечаниями не лез. Я уже не в первый раз замечал, что с дедукцией у Захребетника не очень, при ведении расследований мне лучше полагаться на себя. Но сейчас удержаться от восклицания Захребетник не смог.

«Басманов», — прочитал я фамилию поклонника госпожи Пряхиной.