Человек государев 5

Глава 31 Боярыня Морозова

На следующий день утром, придя на службу, я первым делом рассказал Цаплину о добытом у гадалки амулете.

— Вот, Игорь Владимирович, взгляните. Я ведь прав, это кустарная работа?

— Абсолютно правы, — кивнул Цаплин, едва бросив взгляд на амулет. — Кустарщина. Да к тому же… А ну-ка, разрешите, Миша.

Он взял у меня амулет, зажал его в специальном штативе и принялся рассматривать под лупой, бормоча что-то себе под нос.

Я уже знал по опыту, что когда Цаплин работает, отвлекать его бесполезно, и занялся своими делами.

— Ну-с, — объявил Цаплин полтора часа спустя, отодвигаясь вместе с креслом от приборного стола. — Что мы имеем? А имеем мы, я бы сказал, эталон безграмотной непрофессиональной работы! Я бы этому, с позволения сказать, мастеру самолично руки оторвал. Создание амулетов, работающих с человеческой природой, — мастерство тонкое, ювелирное. А здесь? Вы только взгляните на это плетение! Тяп-ляп — как говаривал мой дед, царство ему небесное, корова хвостом и то краше размажет. Право же, я был о боярах лучшего мнения.

— О боярах? — удивился я.

— А я не сказал? — встречно удивился Цаплин. — Амулет изготовлен с использованием боярской магии. Это совершенно очевидно.

— Ну это, может, для вас очевидно…

— Простите, — покаялся Цаплин. — Не сказал сразу, увлёкся. Контур плетения выдаёт боярскую магию. И, повторюсь, работал человек крайне неумелый, непривычный к созданию амулетов. Как если бы, например, солдатского кашевара отправили в кондитерскую наполнять кремом пирожные. Оба занятия имеют отношение к кулинарии. Но вообразите, какие пирожные выйдут из рук кашевара? В одних крема будет больше, чем положено, в других меньше. В некоторых его вовсе не будет, а часть пирожных в процессе приготовления лопнет.

— Всё как мы и предполагали, — пробормотал я. — Амулеты, видимо, работают то лучше, то хуже. А на некоторых невезучих дамах вовсе взрываются.

— Именно, Миша, — кивнул Цаплин. — Так и есть. Вы говорите, эта ваша гадалка назвала некоего купца?

— Назвала. Нужно немедленно его допросить!

Я поднялся. И озадаченно посмотрел на пустой стол Ловчинского. Колобка на месте тоже не было — он, едва войдя, уехал на вызов. А Ловчинский ещё не приходил.

Я посмотрел на часы: время приближалось к одиннадцати.

— Игорь Владимирович! А где у нас Ловчинский?

— Хм-м. — Цаплин развёл руками. Он, судя по всему, тоже только сейчас заметил, что коллега отсутствует. — Понятия не имею. Если Володя задерживается, он всегда об этом предупреждает… Давайте на квартиру позвоним.

Квартирная хозяйка Ловчинского сказала, что ночевать Владимир Сергеевич не приходили, она его со вчерашнего дня не видела, и повесила трубку.

— Ну… В общем-то, конечно, ничего удивительного, — пробормотал Цаплин. — Володя — человек холостой и, скажем так, увлекающийся. Но опаздывать на службу ему не свойственно.

— Это точно, — согласился я. — А вам он ничего не говорил о своих планах?

— Нет. И Петру Фаддеевичу, по всей видимости, тоже.

— Давайте позвоним Щеглову, — предложил я.

Позвонили. Щеглов не разговаривал с Ловчинским с прошлой недели.

Мы переглянулись.

— Как-то даже и представить не могу, что могло случиться, — пробормотал Цаплин. — Если бы Володя захворал, сидел бы дома. Если бы собрался куда-нибудь уехать, предупредил бы. Вероятнее всего, конечно, мы волнуемся зря. Володя просто заночевал где-то вне дома и после бурной ночи проспал будильник. Но…

— … Но давайте-ка я на всякий случай съезжу к нему и расспрошу прислугу, — закончил я. — Не нравится мне это опоздание, хоть убейте!

Цаплин благодарно кивнул.

И в этот момент распахнулась дверь. В кабинет ввалился растрёпанный Ловчинский.

— Что с тобой? — изумился я. — Где ты был?

— Маша пропала, — не здороваясь, сказал Ловчинский. — Я с ног сбился её искать. Выручайте, братцы!

Из рассказа Ловчинского выяснилось, что Машу он ищет со вчерашнего вечера. Они должны были встретиться и пойти в синематограф, но Маша не пришла. Ловчинский прождал больше часа, после чего отправился к ней на квартиру.

Маша жила в меблированных комнатах в одном из арбатских переулков. Квартирная хозяйка, которая Ловчинского знала, сказала, что барышня оставила ему записку.

Эту записку Володя положил на стол перед нами.

'Друг мой Владимир!

Спешу сообщить, что у меня появилась, как это говорят в вашем ведомстве, «зацепка» по делу о взрывающихся амулетах. Нынче в пять часов пополудни я приглашена к даме, о которой узнала, что она может ответить на мои вопросы. Если опоздаю к семи, не обессудь. Можешь подождать меня здесь. Только не проси Евдокию Власьевну варить кофе, она это делает отвратительно.

Норд А.'

Ловчинский прождал до позднего вечера. Потом принялся расспрашивать Евдокию Власьевну — квартирную хозяйку, — но ни она, ни горничная понятия не имели, к какой такой даме направилась Норд. Всё, что они могли сказать: перед уходом барышня пребывали в чрезвычайно приподнятом настроении.

Ловчинский провёл в квартире у Норд бессонную ночь, а утром побежал в редакцию газеты, где она работала. Но и там ни от кого ничего путного не добился. Редактор сказал, что Мария Андреевна обещала в скором времени принести сенсационный материал, много над ним работала и в связи с этим вот уж три дня как в редакции не появлялась.

Тут Ловчинский забеспокоился всерьёз. Он-то, в отличие от редактора, знал, о каком сенсационном деле идёт речь!

— Родственников в Москве у Маши нет, — говорил Ловчинский. — Вся родня в Тульской губернии, да и с той отношения не очень. С папенькой она уже шесть лет не разговаривает. Подруг близких, таких, у кого могла бы остаться ночевать, тоже нет.

— Ну если её опять похитили… — вырвалось у меня.

— Похитили? Опять⁈ — изумился Ловчинский. — О чём это ты?

Я вздохнул.

— Послушай, я ведь тебя предупреждал. У этой барышни исключительно непоседливый характер. В Туле она следила за мной в надежде получить информацию, а один предприимчивый мерзавец её похитил. И пытался таким образом меня шантажировать.

— И ты полагаешь, что…

— Я полагаю, что сейчас твоя Маша снова полезла совать нос куда не следует! — сердито сказал я. — Почему она не рассказала об этой подозрительной даме тебе? Для чего отправилась встречаться с ней сама — неизвестно по какому адресу, не предупредив тебя? Ты ведь наверняка ей говорил, чтобы так не делала!

Ловчинский вздохнул.

— Говорил. Маша обещала, что как только что-то узнает, сразу сообщит мне.

— Не утерпела, — подвёл итог Цаплин.

— Или же решила, что справится с этим лучше, чем тупоголовые служащие Государевой Коллегии, — проворчал я. — Она ещё в Туле мечтала сама проводить расследования.

Ловчинский посмотрел на меня.

— Полагаешь, исчезновение Маши связано с делом об амулетах?

— Я бы очень хотел думать, что это не так и твоя избранница просто решила над тобой подшутить. Но…

Я развёл руками. Ловчинский выругался.

— Но ведь это может быть очень опасно! Надо что-то делать! А у нас, как назло, ни одной зацепки.

— Ошибаешься. Одна появилась. Едем!

— Куда?

— По дороге расскажу.

Пока мы добирались до места, я рассказал Ловчинскому про Кузовка, гадалку и купца Гербалафова.

Ловчинский прищурился.

— Гербалафов?

— Да. Знаешь его?

— То, что я его знаю, — ерунда. Плохо, что и он меня знает. Увидит — дёру даст, и ищи его свищи. После скажет, что дома не застали. Скользкий как уж, Щеглов за ним который год гоняется. И никак прижучить не может, не на чем его брать. Весь товар, что в лавках на виду лежит, продавать можно без ограничений. Хоть и ясно, что все эти средства для красоты фигуры и роста волос — чистой воды шарлатанство, но ежели люди верят и покупают, как ты им запретишь? А такой товар, за который закон по головке не погладит, Гербалафов на прилавки не выкладывает. И где хранит — чёрт его знает, не попался ещё ни разу. Осторожный, зараза.

— Ну сейчас-то он, скорее всего, не дома, а в лавке. Ты знаешь адрес?

— Знаю.

— Поехали туда. Один из нас через парадную дверь войдёт, другой с чёрного хода. Возьмём, никуда он не денется.

Так мы и поступили. Ворвались в лавку внезапно и хозяину, купцу Гербалафову, уйти не дали.

— За что, ваше благородие? — верещал Гербалафов, пока Ловчинский деловито надевал на него наручники и приматывал к стулу. — У меня весь товар в порядке! Милости прошу, убедитесь сами!

— Убедимся, не сомневайся, — буркнул Ловчинский. — Вот только сначала в Гнездиковский на нары тебя отвезём… Сознавайся, скотина: где взял аумлеты⁈ — рявкнул вдруг он.

Гербалафов сжался и забормотал:

— Не знаю, ваше благородие, о чём вы таком говорите. Я, изволите ли видеть, амулетами не торгую. У меня весь товар…

— Ах, не знаешь, — протянул Ловчинский. — А о том, что за нанесение увечий каторга полагается, тоже не знаешь? И о том, что с тобой будет, если женщина, на которой твой амулет взорвался, умрёт от потери крови?

Гербалафов побледнел.

— Говори! — приказал Ловчинский. — Женщина эта на тебя указала, не отвертишься. Где ты выучился амулеты мастерить? Сколько ты их изготовил? Кому продавал?

Гербалафов затрясся.

— Это не я, ваше благородие! Как же я могу? Я простой маленький человек, куда мне амулеты изготавливать? Я, ежели угодно знать, к этой вашей магии касательства вовсе никакого…

— А кто? — перебил Ловчинский. — У кого ты их брал?

Гербалафов поджал губы.

— Ну! — рявкнул Ловчинский. — Или ты мне врёшь? Или всё-таки сам амулеты делал?

— Да что с ним разговаривать, Володя, — вмешался я. — И так ясно, что он. А молчит, потому что не придумал, на кого бы вину свалить.

— Нет! — взвился Гербалафов. — Не я это! Клянусь, не я! Это всё боярыня Морозова. Кто бы мог подумать, надо же! Приличная женщина, вдова — и вдруг поддельные амулеты подсовывает.

Мы переглянулись.

— А вот и дама нашлась, — пробормотал Ловчинский. — Едем к ней!

И быстрым шагом направился к двери.

— А я, ваше благородие? — задёргался привязанный к стулу Гербалафов. — Как же я?

— Ты полицию жди, не уходи никуда, — буркнул Ловчинский. — Скоро из сыскного придут, заберут тебя для дачи показаний. И чтоб без глупостей мне!

Возницу мы отправили звонить в управление и Щеглову, чтобы арестовали Герболафова и высылали подкрепление к особняку Морозовой.

— Думаешь, без подкрепления не обойдёмся? — спросил я у Ловчинского, забираясь в пролётку извозчика. — Вдвоём с ней не справимся?

— От бояр чего угодно ожидать можно, — проворчал Ловчинский. — Особенно если они находятся рядом с Источником. Лучше перестраховаться.

— Ты что-нибудь знаешь об этой Морозовой?

— Не очень много. Мы, сам понимаешь, в боярские дела стараемся не лезть, со своими бы управиться. Вроде там какая-то некрасивая история была, после смерти мужа вдова наследство делила с его сыновьями от первого брака. Чем дело закончилось, не помню.

— Видимо, закончилось не очень удачно для вдовы, — предположил я. — Раз уж она взялась амулеты мастерить.

— Видимо. Денег нет, а жить привыкла на широкую ногу. Вот и ударилась во все тяжкие… Ну я этой весёлой вдове устрою! — Ловчинский погрозил кулаком.

— Думаешь, Маша у неё?

— А где же ещё ей быть? Морозова её для того к себе и зазвала, чтобы уже не выпустить! Чтобы Маша не проболталась.

— И сколько она её так держать собирается?

Ловчинский пожал плечами.

— А я вот думаю, что Морозова решила бежать, — сказал я. — Куда-нибудь подальше от Москвы, возможно, за границу. Она потому и спешила продать как можно больше амулетов — пока о её милом хобби не прознали пасынки и не перекрыли ей доступ к Источнику. Старший боярин рода может это сделать. Потому и о конспирации Морозова не особенно заботилась. Понимала, что долго таиться у неё не получится, и стремилась получить как можно больше денег.

Ловчинский нахмурился.

— Ты хочешь сказать…

— Да. Я очень надеюсь, что мы не опоздали.

Мы велели извозчику остановиться, не доезжая до особняка Морозовых. Ни во дворе, ни внутри дома движения заметно не было.

— Неужто уже сбежала? — буркнул Ловчинский.

Мы посмотрели друг на друга.

По циркуляру в подобной ситуации следовало дождаться подкрепления. Но что, если мы напрасно ждём? Что, если Морозова уже сбежала, и на счету каждая секунда? А Ловчинского грызло ещё и беспокойство за подругу.

— Идём, — решил он. — Неужто вдвоём одну бабу не одолеем?

К двери мы подошли так, чтобы нас не было видно из окон.

Ловчинский позвонил в дверь. Не открывали долго.

— Кто? — раздался наконец настороженный женский голос.

— Государева Коллегия. Откройте!

За дверью охнули.

— Барыни дома нету.

— А где она?

— В храм уехали, к обедне.

— Ничего, мы подождём. Открывайте.

— Барыня не велит чужим открывать… — неуверенно пробормотали из-за двери.

— Если не откроете, чужие войдут сами, — пригрозил Ловчинский. — И это понравится барыне ещё меньше. Ну?

За дверью повздыхали и открыли.

На пороге стояла крупная, высокая женщина в тёмном платье и платке, полностью скрывающем волосы — как повязывают в монастырях.

— Вы кто? — спросил Ловчинский.

— Экономка. Матрёной меня зовут.

— Кто ещё в доме есть?

— Никого, одна я. Кухарка у нас приходящая, ушла уже. А горничную барыня на рынок отправили.

— Вчера вечером в пять часов сюда приходила барышня, — сказал Ловчинский. — Коротко стриженая, с ридикюлем в руках. Где она?

— Откуда же мне знать? — удивилась экономка. — Она ведь к барыне приходила, а не ко мне. Посидела маленько да ушла.

— Во сколько это было?

— Не помню. Около шести, должно быть.

— А вы точно видели, что она ушла?

— Точно-точно. Я и дверь за ней запирала.

Мы снова переглянулись.

— Что ж, подождём барыню, — решил Ловчинский.

— Извольте. Проходите в гостиную.

Экономка провела нас в большую, но неопрятную, пыльную комнату. Зимние рамы из окон ещё не вынули. Стёкла были грязными, а воздух в помещении затхлым.

— Обождите барыню, я пока чай соберу.

Экономка вышла. Она хотела прикрыть за собой дверь, но Ловчинский не позволил.

— Следи за коридором, — бросил он мне, — чтобы Морозову не упустить, когда вернётся. А я по комнатам пройдусь. Вдруг Морозова амулеты мастерит прямо здесь, в доме? А может, и Машу здесь держит. Тогда нам боярыню и раскалывать не надо будет, сразу с поличным возьмём.

Ловчинский дождался, пока экономка скроется в кухне, и приступил к обходу комнат. А я встал так, чтобы просматривать коридор. Заодно поглядывал в окно — чтобы заметить Морозову сразу, как только она покажется на улице.

Присутствия Захребетника внутри я не ощущал — он, как и Ловчинский, отправился обследовать дом. И в этом деле я скорее поставил бы на него, чем на Ловчинского: Захребетник чувствовал магию даже сквозь стены.

Хотя, конечно, вряд ли Морозова мастерила амулеты прямо у себя в спальне или кабинете покойного мужа. Лично я выбрал бы для этого какое-нибудь более укромное помещение. И для содержания Норд, кстати говоря, тоже…

Я смотрел то на улицу, то в коридор.

В доме было тихо. Ловчинский перемещался по комнатам, не издавая ни звука, Захребетник был и подавно не виден и не слышен. Экономка тоже, уйдя на кухню, будто в воду канула.

Тишина как будто давила на уши. Какое-то соображение не давало мне покоя.

Что-то мы упускаем. Но что?

И вдруг меня осенило. Я бросился в кухню.