Человек государев 5

Глава 22 Красота требует жертв

Получив новый чин, я пригласил коллег в ресторан отпраздновать это событие. Сделать так посоветовал Захребетник.

«Это важный момент, Миша, такое нельзя упускать. Ты в столичном управлении без году неделя, а уже до коллежского асессора дорос! Отметить надо непременно, чтобы коллеги не подумали, будто ты зазнаёшься».

«И получение графского титула тоже отметить?»

«Э, нет, вот об этом болтать не стоит. Во-первых, титула у тебя ещё нет, он только обещан. А во-вторых, тогда уж придётся рассказать, за что ты его получил. О спасении великой княжны и прочих интересных подробностях».

Я мысленно застонал.

«Представляю себе реакцию Ловчинского! Уже вижу, как у него глаза загораются. Как он меня расспрашивает о княжне и прочих спасённых барышнях. Володя хороший человек, но когда речь заходит о женщинах, бывает просто невыносим».

«Вот именно. Так что о титуле помалкивай. А новый чин — дело обычное, тем более что и всех твоих коллег тоже повысили. Ты долго был в командировке, с сослуживцами давно не виделся. На работе вам болтать некогда, а кабак — отличное место, чтобы обсудить некоторые вещи в неформальной обстановке. Видишь, ты даже не знал, что у Ловчинского роман с Норд! Мало ли что ещё произошло за время твоего отсутствия? К тому же все эти люди тебе приятны. Посидите, поболтаете. Узнаешь, что тут интересного произошло».

Захребетника я послушался и ни секунды об этом не пожалел. Посиделки с коллегами в ресторане и впрямь удались. Цаплин, Колобок и Ловчинский расспрашивали меня о командировке на Урал и делились своими впечатлениями.

— Я, когда Оползнева увидел, поклялся себе, что пить брошу, — со смехом рассказывал Ловчинский. — В поезде за время пути у нас составилась компания в вист. Ну и выпивали, конечно, не без этого. А в последнюю ночь перед прибытием мне карта шла. И я на радостях до того нарезался, что с поезда не помню, как сошёл. Показалось, что моргнуть не успел — и вдруг уже перед Оползневым стою. Этой вот зелёной образиной, представляете? С меня хмель слетел в единый миг. Ну всё, думаю, допился! Белая горячка.

— А я, когда Оползнева впервые увидел, чуть в обморок не упал, — признался Колобок. — В молодости был чрезвычайно чувствителен.

— Очень хорошо вас понимаю, Пётр Фаддеевич, — покивал Цаплин. — Я себя тоже неважно чувствовал.

— А вам, Игорь Владимирович, передавал привет Никита Григорьевич Горынин, — вспомнил я. — Он назвал вас любознательным юношей.

— О, да, помню-помню, — оживился Цаплин. — А ведь уже лет двадцать прошло. Как себя чувствует Никита Григорьевич? Постарел, должно быть?

— Гхм. Да не сказал бы. На вид ему и тридцати не дашь.

— Урал, — важно кивнул Колобок. — Там каких только чудес не бывает.

Это замечание мы пообсуждали и пришли к общему мнению, что в гостях хорошо, а дома лучше.

Я узнал, что у Колобка ожидается очередное прибавление в семействе, и он хлопочет о том, чтобы перебраться на другую квартиру, более просторную. Что супруге Цаплина рассказали о какой-то новомодной диете, и теперь бедолага Игорь Владимирович питается в основном рисом. А роману Ловчинского с Норд, как оказалось, сровнялся месяц.

— Право, Миша, не знаю, отчего тебя это так смущает, — пожимая плечами, сказал Ловчинский. — На мой взгляд, Машенька исключительно забавна. Не соскучишься.

— О, да, — усмехнулся я. — Вот уж с чем не поспоришь.

— Вы, Михаил, просто слишком серьёзно ко всему относитесь, — пояснил Цаплин. — А Володя человек иного склада. Барышня может сколько угодно топать на него ногами, впадать в истерику и бить посуду, он только посмеиваться будет. Как на цирковом представлении.

— Верно, — кивнул Ловчинский. — Люблю девушек с огоньком. По моему опыту, такие и в любви горячи. А от Машеньки, если хотите знать, и в расследованиях пользы немало. Она барышня пронырливая и предприимчивая. Полугода нет, как в Москву приехала, а записная книжка уже распухла от фамилий. Маша и в великосветские салоны вхожа, и в литературных кругах примелькалась, и во всяких там кружках по интересам, от кройки и шитья до внешней политики. Такого количества информации, как от неё, я от всех своих осведомителей совокупно не получаю.

— Только проверять информацию не забывай, — посоветовал я. — Отличить быль от небылицы в исполнении Машеньки не всегда легко. Впрочем, если тебя всё устраивает, то и слава богу. Я за вас только порадоваться могу. — Я поднял наполненный бокал.

— Спасибо.

Ловчинский улыбнулся. Как мне показалось, с облегчением. Видимо, несмотря на показную беспечность, он всё же переживал — не знал, как я отнесусь к известию о его романе с Норд.

— Кстати, — вспомнил Колобок. — Приходил ко мне на днях один, приносил информацию по старому делу. И обмолвился, между прочим, что около недели назад в руках некоей графини, когда она собиралась на бал, взорвался некий амулет. Сообщать об этом нам графиня почему-то не стала. И вообще никому не сообщила, домашним и прислуге было велено молчать. Но мой человек об инциденте всё же узнал. Твоя дама сердца, Володя, ни о чём подобном тебе не рассказывала?

Ловчинский покачал головой.

— Нет. Ничего такого не припомню.

— Обычные сплетни, — предположил Цаплин. — Чем ещё прислуге заниматься, если не господам кости мыть?

На том и порешили. Разговор перекинулся на служебные дела. Засиделись мы с коллегами до самой ночи и разошлись чрезвычайно довольные.

А в понедельник утром, когда я пришёл на службу и собирался пройти в здание управления, меня окликнули.

— Господин Скуратов!

Я оглянулся. Ко мне быстрой походкой, прячась от весеннего ветра за воротником пальто, приближался Алибасов — администратор Оперного театра.

— Доброе утро, господин Скуратов! А я вот в карете сижу, вас поджидаю. Внутрь меня не пустили-с. Сказали, что без пропуска нельзя.

— Зачем поджидаете? — удивился я. — Дело об убийстве передано в полицию. Обратитесь к господину Кошкину.

— Ах, я не об этом деле.

— О, боже, — вздохнул я. — И что же у вас в театре на сей раз случилось? Неужто Отелло задушил Дездемону?

Алибасов всплеснул руками.

— Вам бы всё шутить, Михаил Дмитриевич, а у нас спектакли срываются! Выслушайте меня, прошу.

— Что ж, идёмте. Я прикажу охране оформить пропуск.

Я взялся за ручку двери. Алибасов перехватил мою руку.

— О, нет, Михаил Дмитриевич! Дело это чрезвычайно деликатное. Мне бы не хотелось, чтобы вы принимали в нём участие официально. Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы согласились рассмотреть его, так сказать, в частном порядке.

Алибасов потёр друг о друга кончики пальцев, будто пересчитывая деньги.

— Я не занимаюсь частным сыском, господин Алибасов, — отрезал я. — Если у вас есть что сообщить Государевой Коллегии официально, милости прошу. Если же нет, честь имею.

— Но поймите, Михаил Дмитриевич, вопрос чрезвычайно деликатный! В этом деле замешана дама!

— Простите мне мой цинизм, Филипп Филиппович, но если в дела, касающиеся Государевой Коллегии, замешиваются дамы, то это проблемы дам. В последний раз спрашиваю, вы идёте?

— Иду.

Алибасов понурился и вслед за мной прошёл в управление.

«Молодец, — одобрил мои действия Захребетник. — С такими, как этот тип, ухо надо держать востро. Оглянуться не успеешь, как втянет в какую-нибудь аферу».

Пока охрана оформляла на Алибасова пропуск, пока его проверяли на одержимость и прочее, рабочий день начался, и все мои коллеги уже собрались в кабинете.

На Алибасова они посмотрели с интересом, но вопросов задавать не стали.

— Вам, Миша, вероятно, будет удобнее беседовать в переговорной комнате, — сказал Цаплин.

— И в самом деле, — вспомнил я. — Спасибо, Игорь Владимирович!

За время моего отсутствия по распоряжению Корша на нашем этаже оборудовали несколько переговорных комнат — как сказал Цаплин, «для проведения деликатных бесед». Корш был уверен, что такие помещения нам пригодятся, и оказался прав. Я вместе с другими сотрудниками не уставал радоваться предусмотрительности нового начальства.

— Слушаю вас, — сказал я Алибасову, дождавшись, пока он усядется за стол.

Алибасов вздохнул.

— Ох, Михаил Дмитриевич. Вот не захотели вы в частном порядке решить вопрос, а теперь уж я и не знаю, как это всё изобразить-то. Видите ли: Людмила Сильвестровна в больнице.

— Людмила Сильвестровна? — переспросил я.

— Госпожа Пряхина, — пояснил Алибасов. — В тот вечер, когда застрелили Ленского, она пела Татьяну. И прибежала потом к вам якобы с признанием, что убийство произошло из-за неё. Припоминаете?

Я кивнул.

— Да, теперь вспомнил. И что же? При всём моём сочувствии Людмиле Сильвестровне, я не врач и помочь ей не могу.

— Можете, Михаил Дмитриевич, ещё как можете! Тут, понимаете ли, какая штука. Людмила Сильвестровна в этом, конечно, не сознается даже под страхом смертной казни, но я уверен, что дело в амулете.

— В каком ещё амулете? — Я почувствовал, что начинаю злиться. — Господин Алибасов, говорите толком, у меня мало времени! Бытовых амулетов разного рода — десятки. Если Людмила Сильвестровна, вопреки инструкции, решила воспользоваться амулетом, чтобы прямо на себе отгладить платье, предупреждаю сразу: вы пришли не по адресу.

— Нет-нет, Михаил Дмитриевич. — Алибасов подался ко мне. — Никакой глажки, о чём вы! Я говорю об амулете, придающем красоту и молодость. Уверен, для вас не секрет, что некоторые дамы используют подобные.

— Для меня не секрет. Хотя полагаю, что дамы, о которых вы говорите, не очень-то спешат рассказывать всем и каждому, что они используют амулеты.

— Именно, Михаил Дмитриевич, именно! Оттого и Людмила Сильвестровна упорно молчит. Она даже мне не сказала, каким образом попала в больницу, я узнал это от горничной. Амулет взорвался прямо в руках госпожи Пряхиной. Осколками ей посекло лицо. Хорошо, что хотя бы глаза не задело.

— Амулет взорвался? — Я припомнил рассказ Колобка и нахмурился.

— Да-да, именно так! Сегодняшний спектакль мы вынуждены отменить. Через неделю раны на лице Людмилы Сильвестровны затянутся. Мы наложим грим; если понадобится, магическую маску, и на сцену госпожа Пряхина выйдет. И всё бы ничего, если бы я не был уверен: она будет продолжать пользоваться амулетами и дальше. И не только она. Подобные амулеты используют многие актрисы. И я, знаете ли, не готов в один прекрасный день лишиться половины труппы. На каждую солистку маску накладывать — эдак и разориться недолго.

— А обходиться без амулетов ваши актрисы не могут?

— Ах, ну что вы! — Алибасов всплеснул руками. — Вы знаете, сколько лет Людмиле Сильвестровне?

— Представления не имею.

— Ну и слава богу. Узнаете — ужаснётесь. И почти все наши солистки недалеко от неё ушли.

Я приподнял брови.

— Прошу прощения, но что-то не могу взять в толк: что вам мешает заменить Людмилу Сильвестровну и прочих её ровесниц другими певицами, молодыми и красивыми? Неужели нет равных по таланту?

Алибасов скривился.

— Да есть, как не быть. Талантами, как известно, земля русская не оскудеет. Разумеется, есть не менее и даже более талантливые певицы. Но поймите, Михаил Дмитриевич: театр живёт по своим законам. Людмилу Сильвестровну привёл когда-то в театр сам Иван Васильевич! Госпожа Пряхина дружна с его женой. И отобрать у нашей примы партии, которые она исполняет вот уж тридцать лет… — Алибасов покачал головой. — Это немыслимо, поверьте. На такое Иван Васильевич не пойдёт никогда. Умоляю вас, Михаил Дмитриевич! — Алибасов прижал руку к сердцу. — Разберитесь, что не так с этими чёртовыми амулетами! Покуда у нас все актрисы не оказались на больничной койке или, страшно сказать, вовсе там, откуда не возвращаются. Я разговаривал с врачом, он сказал, что Людмиле Сильвестровне повезло. Амулет она на себя не надела, а только лишь собиралась надеть.

Я развёл руками.

— Увы. Я бы и рад вам помочь, но для того, чтобы мы приняли это дело к рассмотрению, необходимо заявление госпожи Пряхиной. Без него начать расследование я не могу. А заявления, если правильно понимаю, нет и не будет.

— Не будет. Уговорить Людмилу Сильвестровну я не сумею. — Алибасов понурился было, но тут же вскинулся. — Но, Михаил Дмитриевич! Быть может, так сказать, неофициально? Не давая этому делу ход по инстанциям? Подумайте, ведь это и на ваше ведомство бросает тень! Амулеты, как известно, поступают в продажу с разрешения Государевой Коллегии. И ежели с ними что-то не так — ясно, с кого за это спросят.

«А ведь этот пройдоха прав, — заметил Захребетник. — Шутка ли — амулеты в руках у людей взрываются? Да, судя по словам Колобка, не в первый раз».

«Информацию Колобка ещё проверить надо».

«Да брось, Миша! Уж со мной-то не строй из себя старого служаку. Ты уже поверил, что информатор Колобка не фантазирует. И не говори, что не догадываешься: главный герой этого дела — не рехнувшийся на почве тщеславия буфетчик Фома. Тут у нас вытанцовывается нечто куда более интересное. От этого дела, глядишь, и следующим званием повеять может».

«Да каким ещё званием, если пока даже заявления от Пряхиной нет? На основании чего мне заниматься расследованием?»

«Ерунда, — отмахнулся Захребетник. — Придумаем что-нибудь».

— Благодарю за информацию, господин Алибасов, — вслух сказал я. — В какой, вы говорите, больнице находится госпожа Пряхина?

Алибасов просиял.