Чудо любви. Истории о Ним Кароли Бабе

Различия в отношениях Махараджи к мужчинам и женщинам были очевидными и нередко вызывающими удивление. С мужчинами он путешествовал, сплетничал, часто ругал и направлял — как друг, отец и мудрец. С женщинами, помимо всего этого, он, похоже, часто играл роль Кришны (одна из форм Бога в индусском пантеоне). Подобно Кришне, он вёл себя как ребёнок, партнёр по игре и возлюбленный. Такое поведение со стороны Махараджи, конечно же, вызывало некоторый испуг и смущение среди преданных, а также давало повод для критики тем, кто не любил Махараджи или не доверял ему. Для женщин- преданных, которые непосредственно участвовали в этой игре Махараджи, его действия служили катализатором, способствующим их стремительному продвижению на пути к Богу.

С женщинами

Однажды, когда Махараджи входил в комнату, Ма решили спрятаться за дверью, чтобы он не увидел их. Войдя, он начал причитать: «Где они? Как они могли уйти? Как они могли оставить меня? Они не могут меня оставить. Что мне теперь делать? Как я смогу жить без них?» При этом он беспомощно пытался натянуть на ногу носок. В конце концов Ма стало так жалко его, что они выбежали к нему из своего укрытия.

Как-то, когда после пребывания на другом плане сознания Махараджи возвращался обратно, Ма начинали кричать ему, как дети кричат вернувшемуся с работы отцу: «Что вы принесли нам, Махараджи?»

Несколько Ма отправились в храм на даршан. Там они обнаружили Махараджи и мужчину-преданного. Они сидели за оградой из колючей проволоки. Махараджи сказал им: «Вот вы, женщины, говорите, что Баба ничего из себя не представляет и только и делает, что заставляет женщин растирать ему стопы — а теперь видите, вы не можете перебраться через проволоку». Преданный, растиравший в это время стопы Махараджи, начал читать строки Рамаяны. Это понравилось Махараджи. Он попросил Ма подойти поближе. Тогда одна из Ма сказала: «Вы явились для нас в этот мир как божественное воплощение в смертной форме!»

*

Один человек рассказывал: «Моя жена очень хотела просто быть рядом с Махараджи. Но не хотела говорить об этом. Она очень стеснялась».

*

Жена Р. очень неохотно рассказывала о Махараджи и своих чувствах к нему, и лишь глазами и лёгкими кивками головы она отвечала на расспросы. Но выражение её лица говорило о глубокой любви. Когда её спросили, не казался ли ей Махараджи её собственным сыном, её взгляд стал особенно тёплым. Улыбнувшись, она кивнула головой.

*

Мы сидели во дворе, и Махараджи брал мои руки и, засовывая их к себе под одеяло, заставлял меня массировать ему ноги. Иногда я почти целиком оказывалась у него под одеялом. Мне очень нравилось прикасаться к нему, но я не знала, где лежит граница дозволенного. Я растирала стопы и икры Махараджи, а он брал мою руку и тянул выше, к своему бедру. Тогда я немного массировала его бёдра и постепенно опять возвращалась к его икрам, так как, внезапно, оглянувшись, я замечала, что все присутствующие смотрят на меня, не сводя глаз. Какая-то индианка даже открыла рот от изумления, и мне стало очень неловко. Я снова возвращалась к его стопам. Но его рука вновь опускалась вниз и, схватив мою кисть, тянула её вверх.

Махараджи часто совершал со мной этот загадочный ритуал. И если я пыталась объяснить себе самой происходящее, то при первой же мысли об этом он поворачивался ко мне и громко кричал: «Нахин! (Нет!)», после чего продолжал вести свой разговор с преданными.

*

К Махараджи как-то пришла бездетная вдова-индианка. Она была обеспокоена тем, что о ней некому заботиться. Махараджи предложил: «Ма, я буду твоим ребёнком». Она начала обращаться с ним, как с ребёнком, и тогда он сказал: «Знаешь, Хайрикхан Баба часто сосал грудь у женщин. Я посижу у тебя на руках». Он сел ей на колени и оказался таким лёгким и маленьким, как ребёнок. Он сосал её грудь, и из груди полилось молоко, хотя женщине было шестьдесят пять лет. Молока было столько, что можно было наполнить целый стакан. После этого случая женщина никогда не сокрушалась по поводу того, что у неё нет детей.

*

Я испытывала глубокий страх перед Махараджи и чувствовала некоторую неловкость в отношениях с ним — мне так хотелось делать всё правильно, но я не знала, что именно я должна делать. Однажды — это было в Каинчи — он позвал меня к себе в комнату. (Конечно, такое случалось именно в те дни, когда вы действительно нуждались в этом.) Махараджи велел мне закрыть дверь. Он сидел на тукете, а я — на полу, и он наклонился, чтобы обнять меня. Я протянула руки, чтобы тоже его обнять, а он сказал: «Иди ближе, иди ближе, ты недостаточно близко». И он буквально поднял меня с пола и усадил рядом с собой. Он обнял меня и завернул в своё одеяло. Он полностью укрыл меня своим одеялом и всем своим существом. Он как будто целиком поглотил меня! И я растаяла — все мои страхи, всё растворилось в океане Махараджи. Я полностью забыла о своём теле и полностью погрузилась в него. Вот как он ответил на все мои вопросы: одним лишь объятием!

*

Я стояла перед Махараджи на коленях, когда он схватил моё сари и начал тянуть. Затем он взял меня за грудь, приговаривая: «Ма, Ма». Впервые в жизни я ощутила, что переживаю близость, свободную от похоти.

*

Есть много историй о гуру, которые имели с женщинами особые отношения. Но вокруг Махараджи было ощущение такой чистоты, что люди могли рассказывать мне, что угодно о его действиях, это не могло поколебать моей абсолютной веры в него. Было ясно, что ему ничего не было нужно, у него не было никаких личных желаний.

Я думаю, Махараджи касался интимных вопросов в отношениях с теми женщинами, у которых были сексуальные проблемы. Глядя на это в ретроспективе, можно сказать, что это очень помогло им.

*

Все сидели перед Махараджи и пели, а я массировала его руку, когда вдруг у меня появилась сексуальная мысль, связанная с ним. Я ужасно смутилась, так как он смотрел прямо мне в глаза. Тогда я немедленно прекратила массаж и начала пальцем писать на хинди слово «Рам» на своей руке, снова и снова — продолжая при этом удерживать его взгляд. И тогда эта мысль постепенно исчезла. Махараджи подался вперёд и легонько потянул за кольцо, которое я в то время носила в носу. Он начал вертеть мою голову в разные стороны и показал моё кольцо сидевшей рядом индианке. «Смотри, — сказал он с милой улыбкой, — она очень хорошая».

*

Когда я впервые оказалась с ним наедине в комнате, я сидела рядом с ним на тукете, а он вёл себя как лёгкомысленный семнадцатилетний повеса! Я ощущала себя невинной пятнадцатилетней девушкой. Он начал заигрывать со мной — и это было так мило и отличалось такой чистотой. На несколько мгновений я увлеклась игрой — а затем внезапно осеклась: «Постой! Это же мой гуру. С гуру так себя не ведут!» И я отпрянула от него. Тогда Махараджи начал наклонять голову то в одну, то в другую сторону, он наморщил лоб и придал своему лицу милое лукаво-нежное выражение. Он ничего не говорил, но всё его существо вопрошало: «Разве я тебе не нравлюсь?»

Когда я вышла от него после даршана, мне стало так плохо, что к концу дня я чувствовала, будто вырвала всё, что было в моём теле. Из ашрама меня выносили на руках. По пути мы остановились у комнаты Махараджи, и я смогла сделать ему пранам. Я встала на колени около его тукета и склонила голову к его стопам — но он оттолкнул меня ногами и сказал: «Уберите её отсюда!»

В течение последующих трёх дней я не могла двигаться, но затем полностью поправилась. В те дни я пережила множество различных реакций на тот даршан: отвращение, смущение и т.д.

Это произошло, а мне предстояло находиться в ашраме два года. Во время последнего месяца моего пребывания я каждый день оставалась с ним наедине в его комнате. Моё понимание постепенно углублялось. Казалось, он способствовал моему превращению в Ма и помогал мне понять, что в сексе нет ничего плохого. Иногда он дотрагивался до моей груди и касался между ног, говоря: «Это моё, это моё, это моё. Всё моё. Ты моя». Вы можете толковать это, как хотите, но после этих даршанов у меня было ощущение, что он мой ребёнок. Иногда мне казалось, что я кормлю грудью младенца. Хотя он не менялся физически, в моих руках он как будто становился очень маленьким. Это было прекрасное преображение.

*

В Каинчи Махараджи вызвал меня в свою маленькую комнатку и попросил сесть рядом с ним на тукет. Он начал приговаривать: «Ма, Ма», и произносить наполовину по-английски, наполовину на хинди: «Мери Мать, мери Мать». При этом казалось, что его тело прямо у меня на глазах уменьшается до размеров ребёнка, завернутого в пеленки. Я держала его у себя на руках и качала как дитя.

*

Я сидела на полу, глядя на Махараджи, а он сидел на тукете, глядя на меня. Он начал говорить со мной, и я понимала каждое его слово. Затем он постучал ладонью по тукету, показывая, чтобы я села рядом. Я начала размышлять, где мне лучше сесть, — разве можно сидеть на тукете вместе с ним? Он постучал по тукету ближе к себе, и я немного придвинулась, а затем решила — будь что будет! — и села со скрещенными ногами прямо перед ним. Я понимала всё, что он говорил, но как только мой ум начинал работать, я, естественно, уже ничего не могла понять.

Затем Махараджи поцеловал мои ладони, схватил меня и, обнимая, начал тянуть к себе. Знаменитое объятие. У меня возникло ощущение, будто я смотрю на мир его глазами. Я видела всё, что было в комнате, включая вещи, расположенные позади меня. Мне казалось, что я сижу внутри Махараджи, полностью погрузившись в него. Я не знаю, как долго мы находились в этом состоянии.

*

Махараджи был единственным существом из всех, кого я встречала, который, казалось, делал всё, чтобы помочь тебе обрести свободу. И это был не какой-то имидж, который ему нужно было поддерживать; его учение было вне пределов какой-либо формы или организации. Все другие учителя — это или индусы, или буддисты, или кто-то ещё, но Махараджи был совсем иным.

*

Незадолго до того как Махараджи оставил своё тело, в храм пришла пожилая женщина со своими детьми и внуками. Она положила руку на голову Махараджи и дала ему благословение на очень долгую жизнь. Она дважды произнесла на санскрите: «Да будете вы благословлены многими годами долгой жизни».

Махараджи плакал. «Вы слышали, что она сказала, вы слышали, что она сказала?» Его восторг был чистым восторгом ребёнка.

С мужчинами

Махараджи часто беседовал с мужчинами-преданными о женщинах. Посредством множества противоречивых заявлений он, казалось, передавал нам учение, отмеченное особой тонкостью.

Один из вселенских вопросов, которые он задавал мне ни с того ни с сего, был таков: «Что такое женщина?»

Махараджи так комментировал строительство школы для девочек: «Дайте образование девочкам, и они дадут образование обществу».

С другой стороны, он говорил:

Необходимо соблюдать брахмачарью (безбрачие), но этого можно достичь и живя с одной женщиной. Чистая сати (жена) может приблизить вас к Богу в одно мгновение.

В то же время он говорил и следующее:

Наверное, это был тот случай, о котором говорится: «Когда туфли не жмут...»

Как-то один преданный выразил свою растерянность в связи с тем, что вокруг столько привлекательных женщин. Махараджи ответил на это: «Твоё видение должно быть безупречным».

*

Один преданный очень смутился, когда Махараджи зашёл в его университетскую комнату и увидел висевший на стене календарь с фотографией красотки. Махараджи поинтересовался, кто она такая, и преданный ответил: «Никто», собираясь перевернуть фотографию лицом к стене. Но Махараджи остановил его, сказав: «Она — Ма. Ты не должен унижать её».

*

Всё то время, пока я был в Индии, у меня почти не возникали никакие сексуальные мысли. Я их не подавлял, просто меня не интересовала эта сфера. Когда мы возвращались в гостиницу, я не стремился к компании других людей. Я совсем не замечал женщин как женщин, хотя, наверное, некоторые мужчины всё же обращали на них внимание.

Я не помню, чтобы Махараджи давал мужчинам такие учения, какие он давал женщинам. Я не помню никаких наставлений, непосредственно связанных с сексуальностью. Он много говорил о женщинах и о золоте, о том, что похоть — это яд и что одним из величайших ядов йогов является похоть.

*

Как раз в то время, когда у меня разворачивался роман с одним мужчиной (с ним мы вместе путешествовали), Махараджи быстро положил ему конец. Когда мы увидели его впервые после начала нашей связи, он сказал нам принять брахмачарью.

С тех пор как я начал говорить на хинди, мы обычно сидели с ним и болтали о том — о сём, это было нечто вроде беседы «мужчины с мужчиной». Часто он разрешал мне фотографировать. Иногда, однако, он наклонялся ко мне и притягивал меня к себе, заключая в Космическое Объятие.

*

Однажды, утром, после того как я испытал физическую близость с одной преданной, мы оказались рядом с Махараджи. Не ожидая такой скорой встречи с ним, я ощущал сильную вину от наложения этих двух событий. Махараджи указал на женщину и сказал мне: «Ей ты даёшь свои лучшие учения». Затем он сказал, чтобы мы соблюдали брахмачарью и вернулся к другим темам. Мне осталось теряться в догадках. Р Д

*

Во всех ашрамах мужчины и женщины спали отдельно, пока не вступали в брак. Однажды вечером Махараджи отправил одну женатую пару и холостых мужчину и женщину ночевать в двухкомнатную гостиницу лесничества, которую мы иногда использовали для этих целей. Я посчитал, что западные преданные будут придерживаться принятых в ашрамах правил, согласно которым женщины останавливаются в одной комнате, а мужчины — в другой. (В то время я ощущал ответственность за поведение всех, прибывших с Запада.) На следующее утро я узнал, что они не последовали этим правилам. Я очень рассердился и сказал, что они проявляют пренебрежение к индийской культуре. В ту же минуту нас вызвали к Махараджи, который начал расспрашивать, как все спали. Повернувшись к людям, ночевавшим в гостинице, он спросил, в какой комнате спал каждый из них. Они ответили ему, и он сказал: «Очень хорошо».

Махараджи часто повторял: «Рам Дасу не следует прикасаться к женщинам. Женщины для Рам Даса подобны змеям». Скорее всего он прекрасно знал, что я не мог рассматривать всех женщин как Божественную Мать; и вообще мой страх перед женщинами заставлял меня поддерживать отношения в основном с мужчинами. Однако его предупреждение не помогло с решением этого вопроса.

Но самое сильное его увещевание, которое он повторял снова и снова, поднимая для весомости один палец вверх, звучало так: «Рам Дас, канчанкамини (золото и женщины)». Каждый раз, когда Махараджи произносил эту фразу, — часто используемую и другими святыми, такими, например, как Рамакришна, в качестве предупреждения об опасностях, таящихся в привязанности к сексу и деньгам, — я начинал заново пересматривать своё поведение, связанное с желаниями всего этого. И хотя эти желания укоренились во мне глубоко-глубоко, я чувствовал, что им противостоит желание просветления и что рано или поздно они проиграют в этой борьбе. Но, боюсь, я был тогда (сейчас?) подобен аббату монастыря, который молился: «Боже, освободи меня от желаний, чтобы я мог стать таким, как святые отцы в пустынях, — но не прямо сейчас». Я хотел ещё немного позабавиться сексом и деньгами.

Но Махараджи был неумолим. Часто он вызывал меня по несколько раз в день, и каждый раз я делал ему пранам, а он многозначительно смотрел на меня и нараспев произносил: «канчанкамини», после чего отсылал обратно. Было почти очевидно, что он предупреждает меня против чего-то конкретного, но в то время я истолковывал его слова как общие наставления. Я испробовал множество способов, чтобы освободиться от похоти. Я предлагал свою похоть огню в самых различных ритуалах и просил Бога с помощью разнообразнейших метафор освободить меня от этой привязанности. Но, по-видимому, я не был ещё готов к тому, чтобы обрести свободу, так как привязанность к этим желаниям оставалась.

В 1974 году я встретил женщину — духовного учителя, которая объяснила мне, что её послал Махараджи (астрально) помочь мне в моей внутренней работе. Основная часть нашей совместной работы превратилась в сексуальные тантрические практики. Это очень помогло мне в ослаблении цепей привязанности к желанию, с которым я так долго боролся.

Казалось, что во время нашей совместной работы ей было трудно оставаться в теле. Её сознание постоянно уплывало. Поскольку промелькнула идея, что такой драгоценный металл, как золото поможет удержать её сознание на земном плане, я решил купить ей золотые браслет и кольцо. И как раз в ювелирном магазине я вспомнил напоминание Махараджи насчёт «женщин и золота». Вскоре я почувствовал, что благодаря этим отношениям, большая часть моего страха перед женщинами исчезла. Это ослабило мою привязанность к похоти, и я смог продолжать свой духовный путь — и тогда я оставил эти учения. Я ощущал, что к этой женщине меня привела милость Махараджи, и благодаря его же милости я оставил её. (Р. Д.)

*

Однажды Махараджи посетил наш дом. В то время у нас жил один скульптор. Вся гостиная была заполнена огромными скульптурами и картинами обнажённых людей. Я немного переживал, что они могут не понравиться Махараджи, и хотел, чтобы он сразу прошёл в спальню. Но он сел на диван, огляделся и выразил восхищение увиденным. Он сказал: «Как прекрасно! Это очень хорошие работы». А затем непринуждённо начал вести беседу об искусстве как настоящий знаток. Я почувствовал такую раскрепощённость, что полностью забыл о своих переживаниях. А Махараджи, давая свою оценку произведениям искусства, спрашивал: «Откуда ты берёшь дерево? Как ты это делаешь? Когда ты этим занимаешься?» и так далее. Махараджи был на высоте в любой ситуации.