Чудо любви. Истории о Ним Кароли Бабе

Джао!

Я слышал о нём, ещё будучи в Америке и, накопив необходимую сумму денег, совершил паломничество в Индию, чтобы лично встретиться с ним. Я прибыл в храм, принеся с собой, как мне посоветовали, фрукты в качестве подношения. Привратник отвёл меня в заднюю часто храма, где я увидел его сидящим на деревянной кровати, обёрнутым в плед. Вокруг него на земле сидело много индийцев и приезжих с Запада. Я немного нервничал и, пройдя через двор, подошёл к его кровати и положил на неё фрукты — он в это время смотрел в другую сторону. Я поклонился, подражая тому, как это делали другие, а когда я поднял голову, он смотрел прямо на меня. На какое-то время всё остановилось. Затем он произнёс: «Джао!»

Хинди я владел очень плохо, но это слово я знал! Именно его я использовал, чтобы прогонять попрошаек, толпой собиравшихся вокруг меня в Дели. Оно означало: «Уходи!» или «Убирайся!»

Я стоял в оцепенении, переживая последовательно неверие, смущение, гнев и чувство вины. Я не знал, смеяться мне или плакать. Я прибыл сюда из далёкой Америки, и первое, что он мне сказал, было: «Убирайся!» Но затем я подумал: «О'кей. Вам лучше знать». А он бросил мне один из плодов и снова произнёс: «Джао!» Только на этот раз всё было по-другому, это не было «Убирайся», это было: «Всё прекрасно. Я люблю тебя. Иди».

Теперь я вижу, что всё произошло в те несколько минут. Он делал то, что нужно, а я получил то, что должен был получить. Все остальные даршаны во время моего пребывания с ним были чудесными, но они были лишь украшениями на торте.

Вариации использования Махараджи слова «джао» были бесконечны — от рычания (иногда с добавлением слова «An (Ты)!» для нежелающих повиноваться) до нежного «Джао, Ма...» с мягким похлопыванием преданной по спине, склонившейся у его стоп.

Обычно, когда преданные приходили к нему в течение дня, он вручал им фрукты или какие-нибудь сладости или задавал один-два вопроса, после чего выпроваживал своим «джао». Другим дозволялось сидеть с ним во время даршана. Интересно, что слово, которое якобы означает отвержение — «уходи» — можно произнести с такой огромной любовью, что оно будет звучать как: «иди с благословением» или «иди с милостью», или «иди с моей любовью».

«Джао» означало также указание отправляться в другую часть ашрама, приступать к приёму пищи, отдыхать или выполнять какое-то задание; и это «джао» можно было попытаться отложить, если удавалось придумать хороший вопрос, — или даже проигнорировать, если помогал какой-нибудь отвлекающий фактор, например, прибывало срочное сообщение. Иногда «джао» означало отлучение от милости или изгнание в качестве наказания за проступок (часто, как только провинившийся выходил за пределы слышимости, раздавался смешок).

Благодаря своей всеобъемлющей природе это слово приобрело дзэнское качество. Когда же оно произносилось рычащим тоном безо всяких видимых причин, как только преданный появлялся у входа в ашрам, его дзэнский эффект приобретал абсолютный характер.

«Джао» могло означать расставание на мгновение или навсегда — при отъезде в соседний город Наинитал на ночь или, чего больше всего боялись западные преданные, Махаджао (великое джао) — в Америку. Можно было даже затеять спор о «джао», если человек был готов играть в эту опасную игру. «Джао» можно было с успехом оспаривать, но бывало и так, что «джао» расставания на неделю для посещения священного Бенареса могло — в ответ на тяжёлый вздох со стоном — превратиться в «джао» расставания на месяц для совершения паломничества в Рамешварам на самом юге Индии. И это никогда не было просто: «Иди», это всегда было: «Иди с любовью».

Мы сидели на горе, напротив ашрама, и наблюдали в бинокль за Махараджи. Он сидел на крыше здания в задней части ашрама. Мы увидели, как один индиец, желая побыть рядом с Махараджи, прокрался по лестнице, низко наклонив голову, и затем быстро пробежал по крыше по направлению к Махараджи. И даже с такого большого расстояния, хотя мы ничего не слышали, мы увидели, как произошло «джао», — и тот человек отправился в обратный путь. «Оп-ля, вон он идёт!» Мы сидели на своей крыше, курили чарас, поедали йогурт и получали даршан через бинокль. Когда Махараджи узнал, что за ним наблюдали через бинокль, он тоже взглянул через него, и он ему понравился.

*

Мы часто сидели с Махараджи, и, когда он говорил, чтобы мы уходили, я был единственным, кто вставал и уходил. Я всегда считал, что должен делать то, что говорит учитель. И я оказывался единственным, кто выходил на улицу. Остальные продолжали смеяться и беседовать с ним внутри, как будто он и не произносил «джао». Чайтанья любил хвастаться, сколько таких «джао» он пережил, будто это были боевые шрамы. Мне же было очень трудно слышать «джао» и оставаться. Тогда я начал прятаться за других, пытаясь выяснить, действительно ли он выпроваживает нас. Позже я понял, что иногда он говорил это тебе, и ты знал, что он действительно хочет, чтобы ты ушёл, а иногда он говорил это, и смысл был уже иным.

*

Однажды Махараджи начал выпроваживать нас своим «джао» на неделю в Дели, чтобы мы послушали Кришнамурти, или «Рам-Мурти», как он его называл. Мне совсем не хотелось ехать, поэтому я начал прятаться, но выйдя из-за колонны, я столкнулся прямо со стоящим в одиночестве Махараджи. Он взглянул на меня, и всё его тело затряслось от глубоких всхлипываний: «Ох-хо-хо-хо», как будто на него обрушилось большое горе. Проливая крокодиловы слёзы, он всё время повторял: «Дели, Дели». Конечно, я не выдержал и рассмеялся — и в итоге отправился в Дели.

Одной из мыслей, которую Кришнамурти произнёс тогда во время встречи с огромной душевной силой, была: «Я питаю отвращение ко всем гуру!» Превосходно!

*

По окончании месячного паломничества в южную Индию мы вернулись в Аллахабад. Было раннее утро, и мы предвкушали новый период длительного пребывания с Махараджи. Когда я вошёл в его комнату в 6:30 утра, его первыми словами были: «Тебе продлили визу?»

— Я не знаю, Махараджи. Я написал заявление.

— Нет, её не продлили. Джао! Отправляйся в Дели.

— Сейчас? — я остолбенел от того, что меня прогоняют ещё до того, как я услышал: «Добро пожаловать домой».

— Поезжай утренним поездом в 9:30.

Когда эта леденящая мою душу часть была улажена, Махараджи стал самой нежностью, катаясь по своему тукету, раздавая чётки из рудракши, которые мы привезли из храма в Рамешвараме. Он игриво дергал меня за бороду и похлопывал по спине. Как я ни пытался уговорить его изменить своё решение о моей поездке, в 9:30 я уже снова сидел в поезде.

Махараджи договорился о том, чтобы в Дели я получил помощь от одного правительственного чиновника низкого ранга. И начался новый раунд бюрократической волокиты. Мои перспективы на продление визы всё ухудшались. Ещё в начале осени, находясь в горах, я попытался привлечь к этому вопросу К. К., который тогда устроил мне встречу с местным начальником отдела виз — и сейчас это ещё больше осложнило мои дела в Дели. Все эти махинации с К. К., проходившие за спиной Махараджи, не были оставлены без внимания. Он нещадно подшучивал надо мной, заявляя, что теперь моим советчиком, моим гуру является К. К., и что, если бы я не пытался уладить вопрос с визой через К. К., сейчас всё было бы в порядке.

Приближался конец февраля, и ситуация с визой казалась безнадёжной. И тогда я внезапно вспомнил февраль прошлого года когда я впервые встретился с Махараджи во время этой поездки в Индию.

— На какой срок ты хочешь остаться? — спросил он тогда

— Навсегда.

— До апреля?

— Вы имеете в виду только один месяц?

— Хорошо, тогда на год после марта.

И вот сейчас, в начале марта — спустя год, — несмотря на все кажущиеся настоящими попытки К. К. и Махараджи помочь мне, я получил уведомление от правительства, требующее «покинуть Индию . Никаких сомнений не было: Махараджи использовал правительство для осуществления своей грязной работы. Всё что я мог сделать, — посмеяться и вновь смириться. Он всё предусмотрел

Обычно в присутствии истинной чистоты, или дхармы, я начинаю плакать. Я не могу точно сказать, что это такое, но я чувствую что такую чистоту трудно спокойно вынести. Я также плачу, когда испытываю экстатическое ощущение счастья, и в редких случаях когда пребываю в глубокой депрессии. Уезжая от Махараджи я плакал и плакал, и опять же, я не знаю в точности почему Мой плач тронул миссис Сопи, и она сказал: «Не плачь. Ты сможешь вернуться. Правда, Махараджи?»

Махараджи ответил: «Он может приехать через год... или шесть месяцев». Но на самом деле я плакал не от горя; если что-то и было причиной моего плача, то это была радость, ведь Махараджи сказал мне, что служение людям является моей дхармой. Моя работа была мне ясна, и он, казалось, говорил, чтобы я принимался за неё.

В тот день Махараджи сказал ещё две вещи, которые я до сих пор помню. Первое, он сказал: «Я всегда буду находиться с тобой в контакте», и второе: «Джао». (Р. Д.)

Через месяц я вернулся в Америку, не ощущая абсолютно никакого сожаления. Я действительно был счастлив оттого, что уезжаю. Махараджи мог дать вам такую энергию, что отъезд вас не огорчал и вы переживали восторг по поводу возвращения.