Девочка. Книга третья

Глава 19

Проснулась я от шума стучавшего в окна дождя. Я лежала на спине, Барретт мирно спал, придавив массивной рукой мою грудь, а в алькове по-прежнему горел камин. Мне что-то снилось, не помню что, но я уже чувствовала это ранее — неуютное, безысходное, выбивавшее меня из состояния счастья и гармонии. Я попыталась зафиксировать сон, но как только я открыла глаза, воспоминания, подобно туману, погоняемому холодным ветром, рассеялись, оставляя на душе неприятный осадок, и как я не старалась ухватить за хвост шлейф образов, сотканных из дымки, он проходил сквозь пальцы и тут же растворялся в воздухе.

Я прислушалась к дождю, к порывам ветра и неуютно поежилась — с той злополучной ночи покушения я перестала любить дожди, они мне напоминали о разлуке. Я глубоко вздохнула, приподнимая грудью руку Барретта, на что он тут же отреагировал и открыл глаза.

— Прости, Любимый, я разбудила тебя, — тихо прошептала я, рассматривая его родные черты.

Он ничего не сказал, лишь повернулся на спину и, откинувшись на подушках, опять закрыл глаза, а я, лишившись его тепла, прильнула щекой к его бицепсу, крепко обвивая его торс ногой и рукой, будто боясь потерять вновь, и тихонько вздохнула, пытаясь в очередной раз отогнать от себя ночное наваждение, навеянное осенним ненастьем.

— Почему не спишь? — внезапно спросил он, не меняя положения.

— Мне что-то приснилось… — тихо призналась я, — что-то неуютное, навеянное дождем. Будто что-то должно случиться…

— Сон — переработка информации подсознанием, ничего более.

— Да, переработка информации подсознанием… — согласилась я, повторяя его формулировку, и, вздохнув в очередной раз, продолжила: — Наверное, это все из-за дождя. Я перестала любить дождь. Особенно ночной. Каждый раз, когда он идет… — и я остановилась, подбирая слова, — я чувствую, будто теряю тебя снова и снова, как тогда… на дороге…

— После Германии надо тебя записать к психоаналитику, — произнес он так, будто взял на заметку.

— Нет, не надо, — тихо запротестовала я, поднимая голову. — Я знаю причины своего состояния. Это всего лишь эмоции… воспоминания. Со временем они выцветут… поблекнут… и сотрутся из моего сознания.

— Опасности больше нет, — тем же тихим тоном сказал он.

— Мгм… — кивнула я, положив голову на его плечо, и, вновь непроизвольно вздыхая, попыталась успокоить то ли его, то ли себя: — Я не буду нервничать. Честно. Не буду. Ведь я научилась жить с воспоминаниями об уходе мамы. И с этим справлюсь. Главное — ты в порядке, и опасности больше нет.

— Нет повода для беспокойства. Спи, — повторил он и, проведя ладонью по моим волосам, положил руку на мое бедро, а я, укутанная его надежной энергетикой и накрытая незыблемой волной его спокойствия, чувствуя его горячую тяжелую руку на своем теле, вновь начала погружаться в любимую колыбель из его объятий, обретая умиротворение и гармонию. Это единственное, что было мне нужно, и ни один психоаналитик в мире меня бы так не успокоил, как сейчас это сделал мой мужчина.

— Спасибо, — тихо прошептала я своему лучшему лекарю, который уже начал засыпать, судя по его ровному дыханию, а я, уткнувшись в его грудь, потерлась об него носом и сладко засопела, прогоняя прочь внезапно нахлынувшее ночное наваждение.

Проснулась я от того, что мне было жарко, душно и нечем дышать. Я открыла глаза и сквозь пелену спутанных волос обнаружила, что подмята и придавлена спящим на мне Барреттом.

Я пошевелилась, пытаясь вдохнуть, но он еще сильнее вдавил меня своим плечом в матрас, будто желая усмирить свое непокорное ребро, и продолжил пребывать в нирване сна. Я попыталась разжать его тиски, но это было тщетно — все равно что голыми руками бороться с тигром. Вместо этого я почувствовала, как его горячая ладонь, пройдясь по моей талии, по-хозяйски стиснула мою грудь, и тяжелым грузом так и застыла на мне, отчего дышать стало еще труднее.

Я пошевелила попой, пытаясь расширить границы своего пространства, но лучше бы я этого не делала — неожиданно я почувствовала, что в мою поясницу уперлось что-то твердое и мешавшее мне. Я закинула руку за спину, пытаясь избавиться от инородного предмета, но внезапно наткнулась пальцами на теплую плоть и услышала сонный голос Барретта:

— Ты мне сейчас член оторвешь.

— Ой, прости, — выпалила я, отдергивая руку и попыталась оправдаться: — Я думала, ты спишь.

— Это не повод будить меня таким образом, — все еще сонно произнес Барретт, но судя по тому, как в мою поясницу билось его возбуждение, он уже проснулся окончательно.

— Я и не будила. Я не знала, что это… Думала, когда ты спишь, он тоже спит, — вступила я в полемику, но, вероятно, Барретта мало интересовали мои объяснения — его ладонь по-хозяйски пошла гулять сперва по моей груди и животу, а затем по моим бедрам, проникая между ног, и я почувствовала, как меня начали разворачивать. Я вся напряглась и сжалась, пытаясь не пускать его дальше и предпочитая не показывать ему своего лица, — во-первых, я не хотела, чтобы Барретт видел меня в таком растрепанном виде после сна, и, во-вторых, мне нужно было элементарно почистить зубы. Хорошо, что после ночного секса я вытерла и себя, и его полотенцем, прежде чем окончательно уснуть. Но мое сопротивление было воспринято с большим недовольством и походило на бой детского велосипеда с танком.

Не успела я выдохнуть, как меня уже развернули на спину, а я, щуря нос, спрятала лицо в его плечо. Барретту это совсем не понравилось, и он, обхватив мои скулы пальцами, насильно развернул мою голову к себе.

— Я неопрятная после сна. Не смотри на меня, — тихо прошептала я, пытаясь увернуться от его взгляда.

Барретт недовольно посмотрел на меня, будто я зря отвлекла его от цели своими глупостями, и уверенно вдавил меня спиной в матрас, а я, понимая, что привести себя в порядок после сна мне не суждено, нежно Его обняла и, лаская ладонью его мощный затылок, переключилась на одну волну со своим Мужчиной.

По-хозяйски подмяв мою хрупкую фигуру под себя, он уже умело раздвигал мои бедра и властно засасывал мой рот, а я, обвив ногами его торс, закрыла глаза, полностью отдаваясь во власть своего мужчины.

Воскресное утро. Каким замечательным и умиротворенным оно может быть рядом с любимым человеком.

Барретт сидел в постели и что-то внимательно изучал в своем i-Phone, держа в левой руке металлическую чашку с ароматным крепким эспрессо, принесенным Латом.

Без стеснения отбросив простыню, мой "Адам" откинулся на массивное металлическое изголовье кровати и своим видом напоминал "тезку" с небесного свода Сикстинской Капеллы. Та же вальяжность позы и прорисованная мужская стать мышц, только, как и в сравнении с Давидом из мрамора, этот мужчина был из плоти и крови — по его внушительным бицепсам, предплечьям и кистям, вырисовывая поистине красивый узор на теле, шли немного вздутые прожилки вен, которые я обожала целовать, а его член, который еще пятнадцать минут назад, агрессивно доказывал свою суть и требовал моего внимания и покорности, сейчас, насытившись моей лаской, пребывал в покое и даже в таком расслабленном состоянии был гораздо массивнее, чем у нарисованного Адама.

Отказавшись от своей порции капучино, я вместо этого расположилась, как и вчера, на бедре Барретта, и, выводя пальцем узоры на его стальном колене, наслаждалась этим утром с любимым человеком перед отъездом в Германию, понимая, что уже вечером он создаст свой гравитационный циклон, активируя вокруг себя планеты и спутники из дел, бизнеса, переговоров и нужных ему людей.

Иногда, опуская на мою попу руку со смартфоном, Барретт продолжал с вниманием его мониторить, а я, чувствуя полупопием его теплые пальцы, улыбнулась, отмечая в очередной раз, что он меня воспринимал уже как некую часть себя, неотъемлемую от своей натуры. Я бы не удивилась, если бы он на мои ягодицы и свой бесценный лэптоп поставил.

Закрыв глаза, я погрузилась в свои мысли, составляя план дел и занятий на сегодня, как внезапно услышала его голос:

— Пора вставать, — что означало "режим активации включен", и уже через секунду он встал и пошел в ванную.

— Можно я с тобой душ приму? — тихо спросила я, не надеясь, что меня впустят.

Он кивнул, и я, улыбнувшись, пошла за ним хвостиком.

Я стояла под тугими струями воды и наблюдала, как мой Хищник принимал утренний душ — быстрыми и жесткими движениями намыливая голову и торс, он будто создавал вихри Вангоговской "Звездной ночи" на своем теле. Я хотела добавить пару штрихов в эту совершенную картину, но не решилась — я чувствовала, что Барретт уже переключился в рабочий режим и мыслями был далеко — вероятно в Гамбурге или Киле.

Я перевела взгляд на стеклянную панель, за которой был виден морской пейзаж и штормивший океан, и эта картина навеяла грусть, — настроением она была похожа на ту, из сна с мамой перед покушением. Те же темные, почти черные краски и та же неудержимая агрессия разрушающей силы. Шел дождь, и вместе с каплями на стекле душевой кабины он составлял хаотичный "Осенний ритм" Поллока. Я вздохнула и отогнала от себя нехорошие эмоции, внезапно вклинившиеся в мое счастливое утро.

Выйдя из душевой, я вытиралась черным полотенцем, пока Барретт быстрыми движениями наносил на распаренную кожу белую пену для бритья. Я подошла ближе к зеркалу и, пока просушивала волосы, украдкой смотрела, как Ричард бреется. Это мне напомнило эпизод из моего детства — воскресное утро, моя мама сидит на краю ванны в ночной рубашке и заплетает мне косы, иногда останавливая свои проворные пальцы, чтобы посмотреть на бреющегося отца. Теперь, спустя годы, я ее понимала — было в этом воистину мужском ритуале нечто завораживающее каждую женщину. Наблюдая за медленными движениями бритвы, оставляющей полоску за полоской гладкой кожи на мужский скулах и шее, слыша характерный хруст сбриваемой щетины, я застыла, не в силах отвести глаз, как внезапно Барретт бросил через зеркало взгляд на меня.

Почувствовав на себе его внимания, я немного грустно улыбнулась и тихо пояснила:

— Моя мама… — и я сделала паузу, — любила наблюдать, как бреется папа. И теперь я понимаю почему. Это завораживает.

Барретт ничего не ответил, лишь перевел взгляд на свое отражение в зеркале, промывая в очередной раз бритву от пены, а я украдкой вздохнула, закрывая воспоминания в очередном чулане своего сознания. Внезапно для самой себя, бессознательно, по наитию, я протянула руку к его ладони под краном и накрыла ее своей.

— Можно..? — тихо попросила я, внимательно вглядываясь в его лицо в зеркале, готовая, что меня сейчас выставят из ванны, потому что я нарушила границу его пространства.

Но Барретт не стал возражать — молча передав мне бритву, он развернул меня к себе лицом и, подхватив под мышки, усадил на мраморную поверхность раковины.

От волнения я прикусила щеку и начала этот ритуал, медленно ведя бритвой по щеке Барретта, который закрыл глаза и думал о чем-то своем. Я писала портрет своего Мужчины, прорисовывая бритвой контур его скул и волевого подбородка, и казалось, будто сейчас я ухаживаю за умиротворенным Хищником. Иногда он забирал бритву и сам выбривал труднодоступные для меня зоны вокруг губ или кадыка. И тогда я, поскуливая, ждала, когда мне вернут станок, и я смогу продолжить свое художество на его мыльных щеках и шее.

Я нехотя снимала бритвой последние остатки белой пены, и у меня на лице явно читалось недовольство, как у ребенка, который понимал, что мультик уже закончился и пошли титры. Внезапно в спальне раздалась трель сотового, от неожиданности я вздрогнула, и увидела, как на скуле Барретта медленно проступает кровь от пореза.

— Я поранила тебя, прости, — тихо прошептала я, но Барретта это мало волновало — вытирая полотенцем остатки пены с кровью, он уже выходил из ванной.

Мне не понравился этот звонок. Не знаю почему меня преследовала эта паранойя, но после ночного пробуждения от неясного сна я будто бы ждала, что что-то произойдет, что нашу с ним гармонию нарушат. Спрыгнув с раковины, я направилась за ним, машинально сжимая бритву в пальцах.

А Барретт уже говорил по телефону, вернее слушал абонента и, судя по его спокойной маске и сжатым в тонкую линию губам, он был недоволен услышанным. Внезапно на долю секунды я увидела, как по его лицу пробежала эмоция, знакомая мне эмоция — когда он был зол, его уголок рта немного кривился. Наконец он спокойно произнес "сейчас буду" и, бросив телефон на постель, посмотрел на меня. Это был неуютный для меня взгляд. Задумчивый. На секунду мне показалось, будто сейчас он создавал в своем сознании некую схему дальнейших действий и был где-то далеко.

— Что-то случилось? — подогнув пальцы ног от волнения, тихо спросила я, нервно сжимая бритву в руках.

— Все в норме, — ответил он и направился в гардеробную, на ходу бросая: — Иди в свою комнату одеваться. Лат уже готовит завтрак.

Но я ему не верила, я знала, что что-то происходит. Я ощущала это по его состоянию. Будто он к чему-то готовился. Я чувствовала по его походке, как он весь сгруппировался, будто хищник перед прыжком, я видела это в выражении его глаз — холодных, отстраненных и… бездушных. Такие глаза бывают у акул перед нападением на жертву.

Вопреки указанию, я направилась за ним в гардеробную, где он уже в футболке, надев джинсы, застегивал ремень. Этот лязгающий звук, будто звон пыточных цепей, почему-то еще больше меня укоренил в мысли, что что-то происходит.

— Ты надолго? — осторожно поинтересовалась я, видя, как он накидывает длинное кожаное пальто.

— Нет, — коротко проинформировал он и, потянувшись рукой к выдвижному ящику, на секунду застыл, рассматривая мой шарф, висевший рядом. — Ты купила? — коротко спросил он, указывая на черное кашне.

— Да, — призналась я, ожидая его реакции, но он, так ничего и не сказав, достал перчатки из ящика и начал натягивать дорогую черную кожу на массивные ладони, а я, видя его спокойствие, посчитала это добрым знаком — он принял мой подарок.

Внезапно, подойдя ко мне, он забрал у меня из рук бритву и тихо повторил, будто внушая нужную ему мысль:

— Иди в свою комнату.

Я хотела попросить его не ехать никуда, но почувствовав тяжелую волну от его взгляда, говорившего, что я вторгаюсь не на свою территорию, вздохнула и отвела глаза.

Понимая, что ответов я не добьюсь, и мне сказали ровно столько, сколько положено знать, я кивнула и все же, прежде чем уйти, приподнялась на цыпочках, поцеловала его в щеку и тихо прошептала "Я тебя люблю". Поставив эту защиту из моей любви от всего плохого, я поплелась к себе, по-прежнему обмотанная черным полотенцем.

Зайдя в комнату, я уперлась лбом в прохладную поверхность двери и попыталась унять жар. "Может быть, у меня паранойя, и мои тревоги навеяны ночным кошмаром? Перед отъездом могли возникнуть обстоятельства, которые не могли ждать возвращения Барретта из Германии, и он уехал на незапланированную встречу решать очередную задачу", — успокаивала я себя, но получалось плохо.

Послышались шаги, звук лифта в гараж, и ватная тишина.

Как иногда одна минута, одно слово, один поступок может круто изменить нашу жизнь. Последствия. Последствия принятых когда-то нами решений как шлейф тянутся за нами, неумолимо настигают нас и…

Не знаю, как долго я просидела на краю кровати. Из состояния оцепенения меня вывел стук в дверь — это была Хлоя, которая звала меня к завтраку и была решительно настроена собрать мой багаж для поездки в Германию. Я натянуто ей улыбнулась и, чтобы отвлечься от навалившейся тревоги, пошла одеваться.

День проходил, словно в тумане. Я машинально что-то делала, разговаривала с Латом за обедом, отвечала на вопросы Хлои, что именно хочу взять с собой в Германию, а мои мысли были далеко. Мне не давал покоя этот скорый отъезд Барретта, его отстраненное хищное лицо и предчувствие чего-то плохого. Я ругала себя за мнительность, чрезмерную чувствительность и паранойю, но интуиция пульсировала в висках ноющей болью и стальной хваткой держала нервы в напряжении.

Несколько раз я порывалась позвонить подругам, чтобы отвлечься, но понимая, что мне придется прятать за напускным спокойствием свои эмоции, отказалась от этой мысли, не желая играть, да и разговор с ними вряд ли бы меня успокоил, потому что я не могла с ними поговорить о своих тревогах насчет Барретта.

В таком состоянии я проходила до вечера и, обнаружив, что уже шесть часов, не на шутку разволновалась, учитывая, что в десять мы вылетали в Германию, а Барретта все еще не было дома. Я вертела в руках сотовый, и уже несколько раз порывалась набрать его номер, но каждый раз меня останавливала мысль, что я не должна навязываться. В очередной раз собираясь нажать на номер Барретта, я увидела в списке исходящих звонков имя Эльзы и улыбнулась — вот кому я могла позвонить. Я с ней разговаривала на следующий же день по приезду из Азии, и наша беседа прошла как всегда тепло и душевно, а я, слыша ее мягкий голос, улыбалась, и на сердце после беседы с ней становилось уютно.

Сейчас, вспоминая наш последний разговор, я пришла к выводу, что именно с ней я могла поговорить о своих тревогах, и именно она могла меня успокоить.

Не долго думая, я разместилась в кресле в гостинной и, наблюдая за осенним ненастьем за окном, набрала номер Эльзы.

— Миссис Хоуп, здравствуйте, — с улыбкой поздоровалась я, но услышав в трубке тишину вместо приветствия, я повторила: — Алло, Эльза, вы меня слышите?

Прошло несколько секунд, прежде чем раздался ее голос.

— Здравствуй… Лили.

От звуков ее тихого, какого-то отстраненного голоса я насторожилась.

— Миссис Хоуп, у вас все в порядке?

— Что ты хотела? — все тем же глухим голосом спросила она.

— Поговорить, — ответила я, но понимая, что у нее что-то произошло, я нахмурилась и, отодвигая свои личные проблемы, полностью переключилась на Эльзу: — Миссис Хоуп, у вас все в порядке? — более настойчиво повторила я.

Последовала пауза, будто она то ли решала, то ли просто собиралась с силами и внезапно произнесла:

— Это меня Бог наказал… — опять пауза, — что я не рассказала тогда правду тебе…

— Какую правду? — никак не могла я понять логики ее слов, а интуиция уже била тревогу с новой силой.

— Я должна была тебе рассказать, что Барретт не в коме. Я ведь видела твое состояние. Видела, что ты на грани… и все равно не рассказала… а должна была. Это меня Бог наказал… Таким, как ты, не врут… Я должна была рассказать тебе правду. Тогда бы всего этого не случилось… Это меня Бог наказал… — повторяла она свою мантру снова и снова, и я слышала, как она глотает слезы.

От этого сбивчивого монолога у меня все перевернулось внутри, и я попыталась ее успокоить и выяснить, в чем дело.

— Эльза, это неважно. Я не держу обиду. Что случилось?

Тишина и затем ее далекий голос.

— Сын в реанимации.

— Господи! — выпалила я, от шока прикрывая ладонью рот, чтобы не заплакать.

"Чёрт! Он все-таки гонял на мотоцикле в дождь и разбился!" — первое, что я подумала, зная о его любви к экстриму, а моя мысль уже работала дальше.

— Когда это произошло?

— Недавно привезли.

— Эльза, я сейчас приеду! — выпалила я, быстро вставая с кресла.

— Нет! — внезапно услышала я ее резкий отказ, словно удар. — Не приезжай, — чуть более спокойно продолжила она. — Ты ему не поможешь.

Я вздохнула, понимая, что сейчас Эльза не хотела никого видеть, кроме сына, и была на взводе, если даже провела параллель с "комой" Барретта.

Подойдя к стеклянной стене, я уперлась в нее лбом, чтобы унять дрожь от этих новостей, и аккуратно спросила, желая выяснить детали:

— Как это произошло? Он… он попал в аварию?

Но Эльза молчала, и эта тишина в трубке показалась мне какой-то зловещей.

По мере того, как она продолжала молчать, тишина, как нарастающая лавина, сперва медленно надвигалась, а затем, набирая скорость, неслась на меня снежным комом и, наконец, обрушилась на мое сознание тяжелым ледяным потоком — я ощущала эту холодную пустоту кожей, она была липкой, словно кровь на пальцах, и в моей душе все похолодело от ужаса.

— Как. Это. Произошло? — повторила я, проговаривая каждое слово, а мой мозг начал неумолимо восстанавливать события. И я вспомнила. Вспомнила, что мне снилось ночью. Вспомнила, откуда пришло то состояние дежавю. Я вспомнила ВСЁ.

Мне снилась моя комната на базе. Я сидела в постели, а ко мне приближался темный силуэт, который беспрепятственно прошел через охрану у двери. Я его совсем не боялась, словно уже знала. Он был без маски, но черты лица были размыты, будто он сам не позволял его увидеть, и я, не отводя от него глаз, пыталась его то ли вспомнить, то ли узнать. Внезапно краем глаза я увидела какое-то шевеление внизу и, опустив взгляд, ужаснулась. На полу у моей двери лежал пес — немецкая овчарка — он был в крови, его глаза были закрыты, а его дыхание было сбитым и неровным. Я кинулась, чтобы помочь псу, но что-то странное творилось с моей кроватью, она меня засасывала, как зыбучие пески, и каждое мое движение давалось с большим трудом. Преодолевая сопротивление, я все же встала с постели и, ни секунды не сомневаясь, что причиной такого состояния пса стал человек в черном, посмотрела на него, зло сжав кулаки. Внезапно мужчина поднял на меня глаза, словно открыл свое лицо, и мое сердце ухнуло вниз — я узнала этот холодный равнодушный взгляд.

Мой сознание воссоздавало пазл за пазлом сон, овчарку, которая ассоциировалась с Другом Максом, хищное равнодушное лицо Барретта утром, его быстрый отъезд, и вместе со словами Эльзы они собирались в одну картину, в одну страшную неумолимую картину.

Я тихо опустилась на пол, медленно съезжая спиной по стеклянной стене, и, зажмурившись до багровых пятен в глазах, наконец выдавила одно единственное имя:

— Барретт.

— Я чувствовала, что с тобой что-то происходило тогда… на базе, — продолжала Эльза сдавленным голосом свой монолог. — Слишком быстро ты успокоилась и пришла в норму. Но я это списала на силу твоего характера. Если бы я знала об этом тайном ходе… Если бы я только знала… Я ведь могла догадаться… Почему я о нем не догадалась… — тихо причитала она в трубку, обвиняя и себя в случившемся, но ее вины в этом не было, потому что вина целиком и полностью лежала на мне.

— Прости меня, Эльза… — сдавленно прошептала я, но она, так ничего и не сказав, дала отбой, а я бессильно опустила руку и уткнулась лбом в колени.

Я много раз порывалась спросить у Ричарда, был ли он в курсе моих тренировок, но не решалась. Нет, я не стыдилась своего поступка, и мне не в чем было оправдываться — я всегда была верна и мыслями, и душой, и телом только Барретту. Но меня останавливали слова Макса "Об этом никто не должен знать". С одной стороны, я хотела рассказать все Ричарду — я почему-то всегда подсознательно считала, что он об этом знал, знал с самого начала, и наши с Максом занятия были им разрешены, а предупреждение "об этом никто не должен знать" были всего лишь прикрытием — ведь Макс не мог мне рассказать правды о "коме" Ричарда. Но с другой стороны, Барретт мог ничего и не знать, и по какому-то внутреннему чувству, по наитию восприняв слова Макса, как самое высокое доверие ко мне, я продолжала молчать, опасаясь, что у него могут возникнуть неприятности из-за меня — его уволят или накажут в денежном эквиваленте. Но я недооценила Дьявола. Барретт не просто наказал — он казнил Макса.

Оставалось непонятным только одно — почему он не наказал меня? Утром, перед отъездом, Барретт уже обо всем знал, я видела этот отсутствующий холодный взгляд — он ехал казнить, но я не чувствовала, чтобы от него исходила агрессия по отношению ко мне. Прощаясь со мной, он был… участлив, спокоен… он даже принял мой подарок… что означало только одно — Барретт возложил всю вину на Макса.

Обняв колени, я так и сидела, прислонившись к холодной стеклянной панели в зале, уронив телефон на пол, как внезапно услышала звук лифта, и через несколько секунд на пороге гостиной появился Барретт.

Увидев меня на полу, он неторопливой походкой приблизился вплотную ко мне и остановился.

Я рассматривала его немного испачканные туфли, брызги дождевой воды на его джинсах и полах кожаного пальто, его расслабленные ладони в кожаных перчатках, и мне совсем не хотелось поднимать голову и смотреть ему в лицо. Нет, мне не было страшно — я была уверена, что он меня не тронет, и мне нечего было стыдиться — я всегда была верна Барретту, я всего лишь не могла сейчас смотреть на палача.

Внезапно его ладонь скрылась в боковом кармане пальто, и через секунду мне на колени упал лоскут ткани, а Барретт развернулся и пошел к креслу, стоявшему напротив. Я опустила взгляд на колени, и мое сердце сжалось еще сильнее — это был носок, мой носок, который я когда-то потеряла на тренировке в "норе". Господи, ну откуда он взялся… Вероятно, Макс хотел его отдать при встрече… Лучше бы он его выкинул! Я закрыла глаза, и мое горло сковало чугунными тисками. Я не хотела показывать слез, но они текли по щекам, прожигая лицо.

Так и не размыкая век, я тихо спросила:

— Как ты узнал?

— Видео из клуба на Пхукете.

Я кивнула, понимая, о чем он, — пытаясь избавиться от назойливого поклонника, я применила прием крав-мага. Но внезапно, осознав услышанное, я открыла глаза и внимательно посмотрела на него.

— Значит… ты узнал не сегодня… Ты знал уже давно…

— Конечно, — пожал он плечами, а я продолжила ход своей логики:

— И ты только сегодня узнал, что это был именно Макс?

— Нет. Я узнал в тот же день, когда посмотрел видео. Нетрудно было вычислить, — устало произнес он, потирая переносицу. — Дальше было делом трех минут выяснить о твоих похождениях и в серверную, и в тир с Глоком.

Я кивнула, понимая, что от него не укрылось ничего, и тут же нахмурилась, пытаясь понять логику его сегодняшнего поступка. Внезапно, вспомнив слова Макса в тире "Я могу оказаться врагом", я вскинула взгляд на Барретта, и мое сердце забилось от волнения. Эльза могла и не знать о предательстве сына, вернее, ей просто не сказали, пощадили и выставили меня причиной этой беды:

— Макс… он оказался предателем?

— Нет, — коротко информировал он, и я почему-то была уверена, что Барретт не врал.

Я вновь опустила глаза и, наткнувшись взглядом на носок, нахмурилась. Может…

— Это ревность? — резко вскинула я голову, вытирая щеку от слез. — Если ты думаешь, что…

— Нет, — устало откинулся он в кресле, прерывая мою речь, — я знаю, что ты мне верна, и между вами ничего не было.

— Тогда зачем ты…? — и я замолчала, не в силах произнести главные слова.

— Тебя это не касается, — спокойно отрезал он, давая понять, что он не намерен передо мной оправдываться или отчитываться, а я кивнула, делая свои собственные выводы, — для меня ответ был очевидным: это была казнь, пусть мне и не было ясно, почему сроки ее исполнения были перенесены на сегодня.

Между тем Барретт медленно стал снимать перчатки, и я, наблюдая, как он уверенными движением стягивает с пальцев черную дорогую кожу, внезапно поняла, для чего они были нужны — чтобы на кистях не осталось следов. Я вспомнила, как он хладнокровно выбивал душу из мешка в спортзале, и на мгновенье зажмурилась, понимая, что происходило с Максом.

— Ты жесток.

Барретт, не прекращая снимать перчаток, едва заметно кивнул, будто ожидал этих слов от меня и знал наверняка, что я сделаю такие выводы.

— Ты знала, с кем имеешь дело, — тихо, но уверенно произнес он, устало кладя перчатки на подлокотник.

Да, я знала, с кем имела дело, и никогда не питала иллюзий на счет Барретта — не зря его называли Хищником и Дьяволом, но я не осознавала, насколько темной может быть эта сторона натуры Барретта, не осознавала пределов ее власти, наивно надеясь, что у Дьявола могут быть пределы, хотя бы по отношению к своим, а не врагам.

Я опустила голову на колени и закрыла глаза.

Я не бросалась громкими обвинениями, не выносила приговор и не приводила его в исполнение — я никогда не считала себя ни обвинителем, ни судьей, ни палачом, мое сознание всего лишь делало свой собственный выбор: мой разум отказывался воспринимать Барретта — я не могла ни видеть Его, ни слышать Его голос. Каждый раз при взгляде на Барретта перед глазами появлялся избитый Макс, а в голове звучал голос Эльзы "Сын в реанимации".

Мозг посылал этот импульс в сердце — и его пробивало электрическим током, под воздействием мощного вольтажа рвало в клочья, отдавая в груди пыточной болью. Я осязала пальцами рваные кровоточащие края и дергающуюся в болезненных судорогах плоть. Одна часть сердца продолжала любить Барретта, любить больше, чем саму жизнь. Я всегда знала, что это мой Мужчина — я принадлежала ему целиком и полностью, я была рождена для него и предназначена ему свыше. Но другая часть, безжизненно болтаясь на сосудах, сгорела и почернела, как лопнувшая лампочка на проводах, которая была не в силах справиться с высоким напряжением в сети.

Последствия наших поступков. Они неизбежны.

Как брошенный в воду камень создает круги на воде, как неверный шаг в сторону мины создает взрыв, так и наши поступки влекут за собой последствия. И сейчас мои поступки привели меня на мину. Послышался характерный металлический щелчок взрывателя, и мир остановился.

Как иногда одна минута, одно слово, один поступок может круто изменить нашу жизнь. Последствия. Последствия принятых когда-то нами решений как шлейф тянутся за нами, неумолимо настигают нас и… наказывают.

Я застыла на мине, отчетливо осознавая, что как только я сдвинусь с места, произойдет взрыв, рушащий мое счастье, которое я выстраивала кирпичик за кирпичиком, склеивая их своей любовью и терпением. Взрыв, ломающий наш с Ним мир.

Подняв голову, я посмотрела на Барретта, такого родного и чужого одновременно, и тихо соскользнула с мины.

— Я не поеду в Германию. Я еду в больницу к Максу, — уверенно произнесла я и почувствовала, как между нами вырастает воронка от взрыва, создавая пропасть из пустоты.

Барретт молчал, лишь внимательно сканировал меня, свернувшуюся клубком у стены, и не предпринимал никаких шагов. Казалось, его не удивили мои слова. Внезапно он, не торопясь, встал с кресла и, без труда преодолевая вакуумную пропасть между нами, медленно подошел ко мне. Присев на корточки, он протянул руку и уверенно провел пальцем по моей щеке, читая мои глаза и сканируя мою энергетику, как когда-то в нашу первую ночь в Нью-Йорке, когда ласкал меня, сидя в кресле.

И вновь я ощутила то же состояние: я не обвиняла, не выносила приговор и не приводила его в исполнение — мое сердце, так же как и разум, сделало свой собственный выбор: та часть сердца, которая безжизненно крепилась на остове, дала о себе знать — от Его прикосновений я ничего не почувствовала.

Я апатично смотрела на Барретта и понимала, что сейчас перегоревшая лампочка моей души перестала светиться любовью к нему. И я не знала, временная это поломка, или навсегда. Мой взгляд перестал излучать нежность, которую я всегда ему дарила, а моя энергетика стала холодной, как комната, в которой выключили свет и устроили сквозняк. И все, что я могла сейчас делать — апатично смотреть на него, не считая нужным прятать глаза.

Получив ответы, он едва заметно кивнул, будто убеждаясь в своих выводах, и, поднимаясь с корточек, спокойно произнес:

— Можешь уезжать к Максу. Джино будет ждать тебя в гараже. Твои вещи перевезут в твою квартиру завтра.

С этими словами он флегматично развернулся и, не торопясь, направился наверх. Я смотрела, как он спокойно поднимается по лестнице, и понимала — ЧЕРТА ПОДВЕДЕНА. Та часть моего сердца, которая все еще любила Его, тупой болью отдалась в груди, и я закрыла глаза, глотая слезы. То, чего я больше всего боялась, теперь неумолимо настигло меня — Я ТЕРЯЛА ЕГО. И по иронии Бога или Дьявола, я теряла его осознанно, по своему же собственному выбору.

Собиралась я недолго — моих вещей в резиденции было совсем немного — практически всю сумку заняли книги и, оставляя на столе кошелек Шанель с кредитной картой, я посчитала нужным оставить и записку:

"Не надо перевозить вещи. Все свое я забрала."

Единственное, чем мне пришлось воспользоваться по причине холодной погоды, были кашемировое пальто и сапоги, которые я планировала вернуть с Джино.

Выходя из комнаты с багажом и Тигром в переносном домике, в коридоре я увидела Лата — он стоял у лестницы и будто ждал меня.

Я грустно ему улыбнулась и медленно начала подходить к парню, но увидев его лицо, резко остановилась — Он смотрел на меня, как на предателя, и в глазах читалось осуждение моего выбора. Он пришел и ждал меня не для того, чтобы проститься, а для того, чтобы осудить.

Несмотря на этот взгляд, я не сердилась и все же подошла к нему — было еще одно дело, которое я хотела и должна была сделать.

— Лат, могу я тебя попросить кое о чем? — тихо произнесла я, но он не ответил, и по его отстраненному холодному виду я поняла, что он больше не желает исполнять мои поручения.

Я молча опустила сумку и домик с Тигром на пол и, подняв ладони к своему затылку, сняла с шеи цепочку с крестиком мамы.

Взяв руку Лата, я положила в его ладонь самый ценный для меня оберег и тихо произнесла:

— Пусть Его оберегает и хранит Бог.

Он сжал пальцы, тем самым говоря, что он передаст мой прощальный подарок, а я, обняв парня, прошептала ему на ухо "спасибо".

Лат аккуратно спрятал крестик в нагрудный карман льняной рубашки и все с тем же отстраненным видом подхватил мою тяжелую сумку и Тигра.

Выехав из резиденции в темную дождливую пустоту, я неуютно поежилась, отмечая про себя, что в самые нехорошие переломные моменты моей жизни всегда идет дождь, будто природа плачет вместе со мной. Я развернулась лицом к резиденции, прощаясь со своей любовью, и почувствовала, что по мере того, как меня увозил прочь джип Барретта, увеличивая между нами расстояние, я уходила из зоны Его ответственности. Моя орбита отдалялась от его Звезды-Солнца все дальше, и я осязала, как Он перестал удерживать мою маленькую планету своим мощным притяжением. Его особняк становился все меньше, и как только он скрылся из поля моей видимости, я ощутила, как моя планета безжизненно зависла в пустоте, и теперь я была сама по себе.