Девочка. Книга третья

Глава 22

Моя жизнь разделилась на две фазы: ночное существование, когда я превращалась в сгусток потерянной, зависшей в прострации энергии и дневное функционирование, когда моя оболочка участвовала во внешней жизни и придерживалась законов бытия.

Ночь. Я перестала спать по ночам. Каждый раз, когда я закрывала глаза, начиналась пытка — мой мозг испытывал меня, не желая блокировать счастливые воспоминания. А они были, мои счастливые воспоминания, я сама в свое время бережно сохранила их в памяти — запечатлевая каждый дорогой сердцу момент, словно фотокадр, я создавала фотоальбом, чтобы потом его доставать и вспоминать с теплотой в сердце.

Но жизнь, как обычно, расставила все по своим местам, и сейчас показывала мне свою ироничную холодную улыбку.

Каждый раз, когда наступала ночь, я мысленно разводила огонь, бросала в жаркое пламя фотоальбом, но мои попытки уничтожить любое напоминание о Барретте были тщетны — вместо него горела я сама. Меня корчило на кровати в этом ритуале экзорцизма, но под утро, когда от моей души оставался лишь пепел, я чувствовала, что Дьявол так и не был изгнан из меня.

Иногда, когда мне все же удавалось уснуть, мне снился Океан. Наш с Ричардом Солярис. Я заходила все глубже и глубже, и чем дальше я отходила от берега, тем тяжелее мне было идти. Вода становилась вязкой, я осязала ее сопротивление до судорог, до выворачивающей боли в ногах, но продолжала идти. Я знала, что мне говорило подсознание — я искалы ответы на мучавшие меня вопросы, а Солярис был ничем иным, как темными лабиринтами сознания Барретта.

День. Утром звенел будильник, я натягивала на лицо дежурную улыбку и существовала еще один день. Я ела, пила, загружала свои мозги информацией, улыбалась подругам и сокурсникам — но я не жила, я лишь выполняла функции личности в обществе.

И так до следующей ночи. Я проживала каждые сутки и ждала. Ждала, что завтра станет легче. Ждала, что время все-таки вылечит. Ждала, что Дьявол сам уйдет. Но он не уходил. Каждую ночь он клал горячую ладонь на мой затылок, и пытка начиналась снова. Я вновь погружалась в огонь воспоминаний и, корчась в конвульсиях, сгорала дотла. Пока не наступал новый день.

Сегодня будильник не звенел — был Рождественский выходной. Я, как обычно, открыла глаза задолго до рассвета и, приняв новый день, как данность, встала с кровати и пошла умываться.

Приготовив себе кофе, я прошлась взглядом по пустой, но нарядной квартире, украшенной Джулией по случаю Рождества, и вздохнула. Впереди был длинный день, и я надеялась, что он принесет мне радость. Ведь Рождество — это пора чудес и сказки.

Внезапно на столе завибрировал сотовый, и я, увидев на экране имя "Молли", тут же переключила свою оболочку в режим "работа".

Молли была одним из сотрудников арт-галереи, куда я устроилась стажером и где работала уже неделю. Я считала это большой удачей, но ей я была обязана моему куратору и по совместительству руководителю факультатива по романским языкам профессору Барбаре Стивенсон.

После бесконечных собеседований я уже отчаялась найти нормальную работу в кофейне или в любом подобном месте, где можно было работать до двадцати одного года, но помощь пришла, откуда не ждали.

Выйдя из кабинета после последнего экзамена, я шла по коридору, довольная, что наконец-то сдала и подтянула хвосты, когда услышала оклик Бесси — моей сокурсницы.

— Через час факультатив. Последний, кстати, в этом году. Ты придешь?

— Без сомнения, — кивнула я.

Несмотря на то, что после экзаменов голова шумела от переизбытка информации, и меня все еще пробивала нервная дрожь, какая обычно бывает у студентов в пору сессии, я не хотела пропускать ни одного занятия по языкам. "Если и занимать мозги, то по полной — как в свое время меня загружал учебой Барретт", — и где-то на подсознании я поймала себя на мысли, что все ещё хотела, чтобы он мной гордился.

После факультатива, сложив ноут в сумку, я направилась вместе с щебечущей Бесси на выход из аудитории, когда услышала оклик миссис Стивенсон.

Подозвав меня к кафедре, она мило улыбнулась и спросила:

— Как ты сдала сессию?

— Хорошо, — кивнула я, усталая, но довольная результатами.

— Как твой куратор, я рада, что у тебя получилось перейти на следующий триместр без проблем, — улыбнулась она.

— Мне еще кредитные часы нужно отработать в следующем семестре, — честно призналась я.

— Уверена, у тебя все получится, — подбодрила она и внезапно добавила: — Но я хотела с тобой поговорить на другую тему.

— Какую? — удивилась я.

— Ты знаешь, что арт-галерея Гарри Чейза ищет стажера на период их зимней выставки.

— Да, слышала. Мне Бесси говорила. Я, конечно, подала резюме, но там очень большой конкурс… — замялась я.

Кто же не хотел поработать в арт-империи самого Гарри Чейза, раскинувшейся по всему миру. Это была не просто сеть галерей, а Престижный Бренд, который открыл и продвигал многих талантливых художников современности.

Но я была реалисткой и, понимая, что без связей даже стажером туда не возьмут, тем более студентку второго курса, без опыта работы, не брала этот вариант во внимание.

Я не питала надежд на свой счет — Майкл, родители которого занимались арт-туризмом и имели широкие связи в мире искусства, имел гораздо больше шансов попасть пусть и на временную, но такую престижную работу.

— Вот и замечательно, что ты подала резюме. Я написала тебе сопроводительное письмо, — и Барбара протянула мне конверт.

— Спасибо, — растерянно смотрела я на белый бумажный прямоугольник, который был может и не самым большим, но шансом поработать в галерее.

— Не за что, — улыбнулась она.

— Почему именно я?

— Я тебя курировала. Ты хорошо проявила себя на потоке. И на факультативе ты также одна из сильных студентов. Это заслуженно.

— Спасибо за доверие, — только и смогла сказать я, сжимая конверт.

— Это шанс. Остальное зависит от тебя.

И я этим шансом воспользовалась. Из университета я направилась сразу в галерею и, пока ехала в автобусе, решила открыть конверт.

Сопроводительное письмо-рекомендация было адресовано арт-директору сиэтлской галереи Кэтрин Шейд. Список моих достоинств заставил меня покраснеть от смущения, но не это было главное — письмо было написано на бланке университета, от лица Барбары Стивенсон со всеми ее регалиями и завизировано ректором университета, доказывая подлинность рекомендации и добавляя ей солидности.

А дальше все произошло быстро, потому что галерея уже была в цейтноте подготовки к очередной выставке.

Я оставила сопроводительное письмо с копией резюме на ресепшене, а через день мне позвонили и пригласили на собеседование, которое скорее походило на выпускной экзамен по истории искусств. В приемной арт-директора мне выдали список вопросов-тестов, и пока я на них отвечала, отметила, насколько серьезно здесь подходили к образованности персонала, даже временного стажера. Там же, в приемной арт-директора, со мной сдавали тесты еще две девушки и парень, что не придавало уверенности мне, студентке второго курса, — они были старше меня, а значит, и опыта могли иметь больше.

Вечером того же дня меня пригласили на личное собеседование. Кэтрин Шейд оказалась брюнеткой лет сорока, стройной, высокой, с короткой стильной стрижкой и жестким взглядом.

Задав мне несколько вопросов, она прошлась глазами по моему скудному резюме, более внимательно остановилась на сопроводительном письме, пролистала мои ответы на вопросы от галереи и, наконец, посмотрела на меня. Жесткий взгляд на секунду остановился на моем лице, затем отметил мой простенький аккуратный костюм с белоснежной блузкой, и Кэтрин приняла решение.

— С завтрашнего дня можете выходить на работу. Подробности узнаете у секретаря.

Это была победа. И пусть работа была временной, деньги небольшие, обязанностей катастрофически много, а график на период каникул я взяла полный, чтобы меня ввели в курс дела, жаловаться не приходилось. Как сказала профессор Стивенсон — это был шанс. Шанс не только поработать в престижной галерее, но и получить новый, бесценный для меня опыт.

— Лили, доброе утро, — поздоровалась Молли. — Поздравляю с Рождеством!

— И тебя тоже, — машинально ответила я, ожидая очередного задания, и оно тотчас последовало:

— Кэтрин просила завтра к восьми утра подъехать в типографию. Вчера вечером пришли пригласительные билеты. И они, цитирую: "никуда не годятся".

— Разве Кэтрин не одобрила верстку до того, как все ушло в печать?

— Одобрила, но ее не устраивает цветовая гамма. Должно быть золотое тиснение, а не эта горчица, намазанная на кусок дизайнерской бумаги, — вновь процитировала Молли.

— Хорошо. Проблему поняла, — кивнула я, понимая, что мне предстоит тот еще разговор с типографией утром после Рождества.

Положив трубку, я прокрутила в голове завтрашний план действий и, посмотрев на елку, вновь переключила свою телесную оболочку в режим "Рождество".

Джулия уехала домой, Эмили отмечала праздник в семье Перри, а мне предстояло встречать Рождество с Эльзой и Максом.

Поздравив папу и подруг, я посмотрела на имя "Эльза Хоуп" в списке исходящих звонков, и сердце сдавило грустной эмоцией. "И зачем я согласилась? Только праздник испорчу", — вздохнула я, не зная как поступить.

А все началось с того, что я решила позвонить Эльзе накануне и предложить помощь в приготовлении праздничного обеда, но она не взяла трубку и не перезвонила. Теперь мысль о том, что я могу помириться с ней на Рождество, уже не казалась такой удачной. Повертев сотовый в руках, я все же решила послать СМС, чтобы понять, как быть дальше.

"Эльза, доброе утро. Если хотите, я помогу с праздничным ужином", — набрала я.

"Не беспокойся и отдыхай. С ужином проблем не будет. Макс планирует за тобой заехать. Адрес знает", — пришел быстрый ответ, как бы говоривший, что мне будут рады, но на сердце было неспокойно.

Чтобы отвлечься от ненужных мыслей, я решила приготовить десерт к праздничному столу — как любила говорить мама, "некрасиво приходить в гости с пустыми руками".

"Может быть, мамин яблочный пирог с корицей поможет мне наладить отношения с Эльзой", — и я, как бы в поисках одобрения, посмотрела на Тигра, который безучастно наблюдал за мной из кресла в моей комнате.

После ухода мамы я больше никогда не пекла этот пирог — слишком больно мне было вспоминать наши совместные часы на кухне, когда мама, без единого пятнышка на фартуке, ваяла очередной шедевр, в то время как я вся была извозюкана в муке и тесте.

Но сейчас, доставая посуду, я внезапно осознала, что уже прошла тот период жизни, когда воспоминания сочились лишь горечью потери. Я аккуратно, как когда-то мама, взбивала яйца, добавляла муку и сахар и ловила себя на мысли, что сейчас мои эмоции,

претерпев боль утраты, стали грустно-приятными. Когда от воспоминаний о родном человеке, которого уже никогда не вернешь, на губах все равно возникала улыбка от той теплой энергетики, которую твоя память навсегда запечатлела в тайниках сознания.

Я раскатывала тесто, аккуратно выкладывала его в форму и грустно улыбалась.

От очередной волны воспоминаний меня отвлек сотовый, лежавший на столе. Бросив взгляд на экран, я увидела имя "Макс", и чувство ненужности на чужом торжестве накатило новой волной.

Наскоро вытерев руки, я одним пальцем нажала на вызов и включила громкую связь.

— Привет, Лили, — голос Макса звучал тихо, но, как мне показалось, бодро.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да в порядке я, — отмахнулся он и тут же спросил: — Как настроение?

— Рождественское, — отчиталась я, стараясь, чтобы мой голос звучал празднично.

— Не слышу энтузиазма, — усмехнулся он.

— Настроение Рождественское! — повторила я, но, вероятно, переиграла с интонацией, потому что последовал серьезный вопрос:

— Ты в порядке?

— Приглашение остается в силе или планы поменялись? — и я бросила взгляд на кухонный стол.

— У тебя потрясающая способность отвечать вопросом на вопрос, — усмехнулся Макс.

— Это плохо?

— Ну вот. Опять, — тихо засмеялся он.

— И все же. Если мое присутствие будет лишним, я совсем не обижусь и…

— Я приеду, — проинформировал он и быстро положил трубку, вероятно, чтобы я не продолжала спор.

"Жаль, что я не могу объяснить Максу всего", — наморщила я нос и, посмотрев на раскатанное тесто и гору яблок, продолжила мамин ритуал.

Чтобы отвлечься от мыслей об Эльзе, я включила телевизор, где шел концерт с традиционными рождественскими гимнами, и воспоминания о том, как мы с мамой пели вместе, вновь накрыли меня грустными, но приятными эмоциями.

Покончив с тестом, я приступила к нарезке яблок, но тут раздался звонок в дверь.

"Странно, почему не домофон. Наверное, соседка", — подумала я и, закрыв Тигра в комнате, пошла открывать, так и зажав яблоко в руке.

— Привет, — удивленно поздоровалась я, увидев на пороге Макса.

Он скользнул взглядом по моему лицу, затем по переднику, испачканному в муке, и серьезным тоном произнес:

— Хоть бы для проформы спросила "кто там".

— Думала соседка, — пожала я плечами. — Она иногда просит покормить кота, когда уезжает.

Макс промолчал, так и оставшись стоять за порогом, и тихо спросил:

— Можно войти?

— Да, конечно, прости… — кивнула я, отходя в сторону.

Очутившись в зале, он бросил взгляд на кухонную консоль, где в творческом беспорядке создавался кулинарный шедевр по рецепту мамы, и улыбнулся.

— Ты решила пирог приготовить?

— Почему ты приехал так рано? Все отменяется? — и я непроизвольно вздохнула с облегчением: "это было бы к лучшему — не пришлось бы объясняться".

— Нет, не отменяется, — отрицательно покачал он головой и внимательно посмотрел на меня: — Что происходит, Лили?

Понимая, что пришло время поговорить, я опустила голову, размышляя, как бы потактичнее рассказать о проблемах с Эльзой.

— После всего случившегося… — и я остановилась, подбирая слова. — Эльза отдалилась.

Мне показалось, что для Макса мои слова не стали новостью, он лишь перевел задумчивый взгляд на кухонный стол, и, наконец, тихо произнес:

— Мама всегда считала тебя близким человеком.

— Да, считала. До тех пор, пока… — и я замолчала. — Не хочу, чтобы в такой праздник я ей напоминала обо всем случившемся.

— Ясно, — коротко бросил он. — Ты неверно истолковала ситуацию с Эльзой. Она хорошо к тебе относится и будет рада видеть тебя на Рождество.

Лицо Макса было сосредоточенным и серьезным — мне показалось, что он, как и я, изо всех сил пытался удержать эту нить между мной и Эльзой. Поэтому и приехал. Я чувствовала, что для него это было очень важно, собственно, как и для меня — я по-прежнему считала Эльзу родным человеком. Вспоминая, как она ухаживала за мной в больнице, а затем и на Базе, как мы вместе читали "Театр" и смотрели "Завтрак у Тиффани", восхищались оперой и цитировали "Собаку на сене", я понимала, что не могу просто так отказаться от этой связи. Я не могла этого объяснить, но наши с ней отношения были гораздо глубже, чем просто дружескими. Посмотрев на Макса, я едва заметно улыбнулась и приняла решение — мне нужно было попытаться наладить контакт с Эльзой, ведь отказаться от человека, отдалиться от него — самый легкий путь.

— Да, ты прав, — согласилась я, чтобы успокоить Макса. — Я, наверное, накрутила себя.

— Накрутила, — уверенно произнес Макс, будто внушая мне эту мысль. — Она будет рада видеть тебя на Рождество.

— Я тоже буду рада ее видеть, — улыбнулась я, пряча за улыбкой тревогу.

Макс, почувствовав мое согласие, немного расслабился и бросил взгляд на меня, вернее на мой фартук.

— Я пирог готовила, — и заметив, что все еще сжимаю яблоко в руках добавила: — Яблочный.

— Угостишь яблоком?

— Ты не обедал?

— Обедал, — усмехнулся Макс, — но есть все-равно хочется.

— Да, конечно, — и я протянула ему красный спелый плод. — Может быть, тебя покормить? Я могу приготовить что-нибудь легкое. Есть курица и…

— Нет, спасибо.

Макс подошел ко мне и, забрав яблоко из моей ладони, откусил большой кусок, а я, глянув на часы, отметила, что время поджимает, и вернулась на кухню.

— Ты пока располагайся, я быстро. Пирог готовится не очень долго.

Макс кивнул и перевел взгляд на рождественское убранство нашего зала, я же начала быстро нарезать яблоки тонкими дольками и просыпать их мукой и корицей, иногда бросая взгляд в зал.

— Красиво, — отметил он.

— Джули постаралась на славу, да. Сказала, праздника много не бывает.

— А ты старалась на славу?

— Я помогала украшать елку, — кивнула я, пытаясь скрыть равнодушие.

Макс подошел к искусственной елке и, рассматривая елочные украшения, протянул руку к игрушке в виде снеговика:

— Симпатичный.

— Это мой, — кивнула я. — Из дома привезла.

— Не новый.

— Да, не новый, — грустно улыбнулась я. — Мама рассказывала, что я его боялась в детстве и нещадно покусала за это.

Макс усмехнулся, но ничего не сказал и перевел взгляд на украшенные двери в наши комнаты.

— Наверное, это твоя, — и он указал на висевший на двери самодельный рождественский носок, на котором была вышита серебряная снежинка.

— Почему ты ты так думаешь? — улыбнулась я.

— Мне кажется, этот носок делала ты.

— Да, мы с мамой, — грустно улыбнулась я, и воспоминания о детстве, когда мама учила меня делать ровные и аккуратные стежки из серебряных нитей на ярко-красном войлоке, вновь накатили неспешной волной.

Макс промолчал и подошел к кухонному столу, наблюдая за тем, как я нарезаю и выкладываю тонкие яблочные дольки на тесте.

— Выглядит аппетитно, — и он сел напротив.

— Это мамин рождественский пирог, — грустно улыбнулась я.

— Именно яблочный?

— Да. На Рождество она готовила только его, — кивнула я и добавила: — Как она любила повторять, "традиции уважать нужно, но и свои создавать обязательно". Пирог — один из них.

— Диск неровно лег, — заметил он и, пока я пыталась увидеть изъян, взял ложку со стола и аккуратно подровнял яблочную дольку. Он сделал это сочредоточенно, как мне показалось, машинально, как человек, который во всем любил симметрию и порядок.

— Спасибо, — улыбнулась я такой педантичности и продолжила выкладывать яблоки.

— Рождественские игрушки своими руками тоже было вашей традицией?

— В нашей семье было много таких "своих" традиций.

— Какие еще? — поинтересовался Макс и поправил ложкой очередную яблочную дольку, выбившуюся из строя.

— Если говорить о рождественских и новогодних, то каждый год, сколько себя помню, в любую погоду мы ездили в театр на Рождественский Балет. Обычно давали Щелкунчика. Мама покупала билеты за несколько месяцев до представления.

— А не из праздничных традиций? — спросил он, наблюдая за моими пальцами.

— Не из праздничных… — задумалась я и машинально потерла щеку. — Помню шоколадные конфеты. Знаешь, такие… в жестяных винтажных коробках. По средам и выходным мама мне всегда давала конфетку после ужина. Вернее половинку.

— Именно половину?

— Да. Большую половинку она отдавала мне, а остаток съедала она. Это был наш с мамой маленький ритуал к чаю, — вспоминала я и аккуратно выкладывала яблоки.

— А папе не доставалось? — усмехнулся Макс, выравнивая очередную дольку.

— Папа не возражал, — улыбнулась я, подбирая тесто по краям. — Он всегда говорил, что женщинам положено есть сладкое. На то они и женщины.

— Логично. — усмехнулся Макс и спросил: — Ты сладкоежка?

— Да, конечно, — пожала я плечами и, подхватив пирог, поставила его в горячую духовку.

Макс бросил взгляд на мое лицо и констатировал:

— У тебя щека в муке.

— Ой, спасибо, — вытерла я кухонным полотенцем скулу и услышала, как телефон Макса завибрировал в кармане джинсов.

— Да, у меня все готово… Я перезвоню, — бросил он в трубку и, дав отбой, посмотрел на меня.

— Что-то случилось? — насторожилась я.

— Нет, но мне нужно ехать. Это по работе.

— Ты по-прежнему… работаешь на базе? — меня давно мучал этот вопрос, особенно после увиденной встречи Макса с ребятами.

— Нет, но у меня нет недостатка в занятости, — коротко ответил он и сменил тему: — Надеюсь, ты за это время не передумаешь ехать к Эльзе?

— Нет, не передумаю, — уверенно произнесла я. Решение было принято.

— Буду через полтора часа, — кивнул он и, еще раз бросив взгляд на кухню, быстро вышел.

Макс подъехал, как и обещал, в назначенное время. Уложив на заднем сидении пирог, он помог мне сесть в машину, а я, не обнаружив в салоне Дэнни, спросила:

— Где мальчик?

— Уже у Эльзы.

— Теперь, значит, он не отказывается жить у Эльзы, — наигранно возмутилась я.

— Он знает, что со мной все в порядке, и покинул лофт без проблем, — кивнул Макс.

— Ему бы было тесно на заднем сидении, — проверяя пирог, бросила я взгляд назад.

— Определенно, — усмехнулся он. — Обычно Дос ездит на переднем.

Я улыбнулась, представив Немца на переднем кожаном сидении БМВ, а Макс уверенным движением вырулил на дорогу, и мы помчались по направлению к трассе.

Машина мчалась по шоссе, мы иногда перебрасывались короткими фразами, в салоне звучала тихая комфортная музыка, а я готовилась к встрече с Эльзой, обдумывая, каким образом я могла сохранить наши пошатнувшиеся отношения.

Из раздумий меня отвлек мой сотовый — на этот раз звонила Бэсси с поздравлениями и массой вопросов о галерее. Так же, как и я, она считала эту работу хорошим шансом, поэтому я охотно отвечала на любые ее вопросы, делясь с ней пусть и косвенным, но опытом, который мог ей пригодиться в будущем.

— Что у тебя за мелодия стоит на звонке? — последовал вопрос Макса, когда я закончила разговор.

— Дуэт Цветов из оперы Делиба "Лакме". Нравится?

— Цепляет, — кивнул Макс и спросил: — Тебе нравится работать в галерее?

— Да. Я считаю, что мне повезло. Пусть это и временная работа, но стажировка в такой галерее — это бесценный опыт. Я всегда буду благодарна профессору Стивенсон за то сопроводительное письмо, благодаря которому на меня обратили внимание среди сотни претендентов.

Макс коротко кивнул и продолжил:

— Это то, чем бы ты хотела заниматься в жизни?

— Мне нравится искусство в любом его проявлении. Я вижу себя хранителем этих традиций.

— Ты пробовала что-то конкретное?

— Крис, мой бывший напарник по кафе, говорит, я неплохо рисую. Слух тоже есть. Пела в школьном хоре в начальной школе. Но не сложилось. Этим нужно было заниматься с детства, всерьез и много, — вздохнула я, вспоминая свою жизнь после ухода мамы.

В салоне повисла тишина, разбавляемая негромкой музыкой, а Макс внезапно улыбнулся и произнес:

— Танцуешь ты тоже хорошо.

— В смысле? — не поняла я.

— Танцы в клубе на Пхукете, — коротко пояснил он, а я бросила на него тревожный взгляд:

— Прости. Я все-таки нарушила главное правило нашего "бойцовского клуба".

— Как я уже говорил, ты не при чем, — в сотый раз повторил он. — И тебе не за что извиняться. Ты правильно сделала, что отправила этого похотливого ублюдка в бассейн. Это лучше, чем если бы он начал тебя лапать, — и Макс немного сжал руль.

— Спасибо, что научил меня некоторым приемам, — поблагодарила я.

— Танцевала ты тоже красиво, — улыбнулся Макс.

— Ох… не напоминай, — зажмурилась я от стыда.

— Зря комплексуешь. Мне понравилось. И не только мне.

Я бросила на него тревожный взгляд, в голове пронеслась мысль "неужели он намекает на Барретта", но Макс продолжил:

— Ребятам с базы. Кто успел посмотреть.

— Черт! Черт! Черт! Как же стыдно, — спрятала я лицо в ладони.

— Тебе нечего стыдиться.

— Все равно это было неподобающим поведением, — наморщила я нос, вспоминая завлекающие телодвижения и позы, похотливый голос итальянца над ухом и тяжелый взгляд араба.

— Почему? — удивился Макс.

Я вздохнула, не зная, как однозначно ответить на этот вопрос, и повернула голову к окну, так и оставив вопрос Макса без ответа.

— Не комплексуй, — вновь повторил Макс, неправильно истолковав мое молчание.

— Я не комплексую, — тихо произнесла я, рассматривая вечернее шоссе. — Просто я считаю, что мне не следовало быть такой на публику.

— Какой такой? — не понимал меня Макс.

Я вновь замолчала, подбирая слова и наконец произнесла, поворачиваясь к нему:

— Откровенной.

— Откровенной? — и Макс бросил на меня быстрый взгляд.

— Ну да. Это не для публики. А только для того, кого любишь, — пояснила я, блокируя в памяти воспоминания.

Макс на это ничего не ответил, лишь коротко кивнул, давая понять, что он уловил суть и, сжав руль, прибавил скорость. Да, время поджимало, мы уже опаздывали на ужин к Эльзе.