Девочка. Книга третья

Глава 27

Германия, ХVI век. В средневековом Виттенберге проживает ученый, по имени Фауст. Он терзается мучительными переживаниями о бессмысленно потраченном на науку времени. Он хочет вернуть свою молодость и продает душу дьяволу, который появляется в образе Мефистофеля.

Вечная неумирающая история — Душа и Дьявол. Только у меня все было по-другому. Я отдала душу своему Дьяволу, скормила ему свое сердце и не требовала никаких наград или компенсаций.

Прошло два с половиной месяца после нашей с Мартой встречи, я уже начала свыкаться с мыслью, что Марта в Сиэтле, что она с Барреттом на связи, и только один Бог знал, в каких она с ним отношениях.

"Отпусти их", — говорила я каждый раз, как только мысли накатывали новой волной, и мне даже казалось, что у меня получается — после встречи с Мартой я вновь вошла в повседневное русло.

Вчера был День Рождения мужчины, Ребром которого я все еще была. Вернее, всегда оставалась. Он прошел как-то тихо, на удивление спокойно. Но на сердце было тревожно. Я не любила такую тишину — она напоминала затишье перед бурей.

И буря пришла вечером следующего дня. День не предвещал никаких сюрпризов, он начинался как обычно. Серое осеннее утро. Чашка горячего кофе с корицей. Тигр на подоконнике. Теплый плащ и зонтик.

На работе меня ждало много работы, рутина, но я не жаловалась — так я отвлекалась от грустных мыслей. Раньше, до приезда Марты, просмотр сиэтлской светской хроники для меня всегда был болезненным. Каждый раз, открывая ту или иную статью о благотворительных или светских мероприятиях в Сиэтле и Нью-Йорке, где участвовала наша галерея, я с замиранием сердца боялась увидеть там Барретта с сестрами Романофф. Но на мое счастье мне на глаза не попадалось ни одного совместного снимка Барретта с кем бы то ни было. После приезда Марты моя паранойя усилилась в разы по понятной причине, и просмотр светской хроники превратился для меня в процесс обезвреживания минного поля. Я осознавала, что Барретт никогда не был монахом, и у него могли быть женщины, но отсутствие совместных фото, которые послужили бы официальном подтверждением того, что он не один, успокаивало и без того рваное сердце.

Прокрутив до конца статью о благотворительном аукционе, прошедшем в Лос-Анджелесе, где участвовали и наши картины, я обнаружила несколько баннеров со следующими новостями подобной тематики и, не задумываясь, продолжила исследования калифорнийской светской хроники — можно было вычитать что-нибудь полезное для нашей галереи.

Второго ноября в Лос-Анджелесе состоялся благотворительный вечер в пользу международного Красного Креста. И далее шли фотографии участников и гостей мероприятия с подписями.

Все произошло неожиданно — как выстрел в упор. На фото стояли Барретт и Марта.

Ричард совсем не изменился. Может, только его лицо было слегка уставшим — он всегда много работал. Но Марта…

Нет, в ее взгляде не прослеживалось торжество соперницы или королевы. Напротив. Марту было не узнать. В ее взгляде я не уловила и остатка от той прежней амбициозной женщины. Казалось, что попав в биополе Барретта, она полностью сменила лицо. Она стояла чуть позади Барретта, прижавшись к его плечу, и улыбалась. Она улыбалась, как счастливая женщина.

Я опустила взгляд на подпись. Мистер Ричард Барретт со своей очаровательной спутницей мисс Мартой Вернер. По словам мисс Вернер они недавно приехали из Киля (Германия) и были рады посетить вечер.

"Недавно приехали из Киля", — вновь прочитала я, и пальцы непроизвольно набрали в поисковой строке ключевые фразы на немецком. Браузер вывел на экран несколько статей месячной давности, и вот оно, фото — какое-то благотворительное мероприятие в Гамбурге, на котором они тоже вместе.

Руки тряслись, горло сдавило спазмом, я смотрела на фото и понимала — это конец.

Только сейчас я осознала, почему сравнительно спокойно принимала разлуку с Барреттом — за этот год я не видела его ни с одной женщиной. Сейчас, рассматривая их совместные фото, я до конца осознала, что мой разум сыграл со мной злую шутку — пытаясь защитить меня от боли, он давал мне иллюзорную веру, что у Барретта нет серьезных отношений. Мой разум блокировал мысли "с кем Барретт", давал ложную надежду "у него никого нет", и я, сама того не контролируя, держалась за эту веру, как утопающий за соломинку. Сейчас, изучая счастливое лицо Марты, я понимала, что это смерть той части меня, которая считалась Ребром.

В висках пульсировало болью, кровь, как сумасшедшая, неслась по артериям, в ушах шумело, и я физически чувствовала боль — Ребро, Его Ребро, крошилось на мелкие осколки.

— Лили, зайди в кабинет, — сквозь хруст кости услышала я голос Кэтрин где-то на краю сознания.

Я, все еще плохо соображая, закрыла ссылку, взяла похолодевшими руками планшет и, преодолевая дрожь в ногах, пошла в кабинет начальницы.

Шаг. Еще шаг. Зашла в кабинет. Уперлась в косяк двери. Мне нужно дойти до стула. Но… в глазах побелело, лоб покрылся испариной и, прежде чем отключиться, я сползла по стене на пол.

— Лили, очнись, — меня кто-то хлопал по щекам, а на лбу я почувствовала влажный компресс.

Открыв глаза, я поняла, что лежу на диване у Кэтрин в кабинете, та стояла рядом, склонившись надо мной. Поодаль я увидела встревоженную Молли со стаканом воды в руке.

Я быстро села и вновь почувствовала головокружение.

— Не делай резкий движений, — строго произнесла Кэтрин, но в ее голосе звучала тревога.

— Может, врача вызвать? — спросила Молли.

— Нет-нет, ничего не надо, — уже осторожнее замотала я головой и добавила: — У меня такое бывает во время… — я хотела сказать "месячных", но постеснялась. Правда, объяснять ничего не пришлось — Кэтрин и Молли понимающе кивнули, и я облегченно вздохнула, увидев, что они мне поверили.

— Мой водитель отвезет тебя домой, — тоном, не терпящим возражений, произнесла Кэтрин и добавила: — На субботу и воскресенье я даю тебе больничный.

— Не надо, я в состоянии продолжить. Честно…

Но Кэтрин недовольно посмотрела на меня и вызвала водителя.

Я ехала в машине, и ругала себя, ругала свой организм, что он дал слабину, ругала свое сознание, которое ловко мной манипулировало, и ругала Кэтрин, которая дала больничный — мне совсем не нужны были эти чертовы выходные, работа помогала мне отвлечься, не думать о фото Марты с Барреттом и загружать мозги полезным фоном.

— Ты сегодня рано, — удивилась Джулия, увидев меня на пороге квартиры.

— Да, рано, — кивнула я и, устало сбросив сапоги на каблуках, пошла переодеваться в удобную одежду после узкой юбки и стягивающей талию, словно тиски корсета, строгий пиджак.

— Кофе будешь?

— Да, — тихо ответила я, а подруга изучающе посмотрела на меня.

— Колись. Что случилось? Ты раньше девяти со своей галереи не приезжаешь. А тут и семи еще нету. Понимаю, я на дом работу взяла. А у тебя что?

— Ничего… — я хотела добавить "хорошего", но не хотелось загружать подругу своими проблемами.

— Все таки ты поругалась с Кэтрин и уволилась с работы?

Я вздохнула — да, Кэтрин тоже стала проблемой после летней выставки. Она меня все больше и больше душила контролем, брала на утомительные бомондовские вечеринки, и иногда я откровенно не понимала, что она от меня хочет. Как в тот раз, когда прислала за мной водителя в десять вечера, и мы с ней до часу ночи перебирали архивные каталоги, в которых она пыталась найти старую работу какого-то не очень известного художника.

— Нет, Джули. С работы я не уволилась.

— Я же вижу, на тебе лица нет, — не отступала она.

Я вздохнула и посмотрела на подругу, принимая решение. В детстве, когда не стало мамы, у меня получалось блокировать боль, ради отца, ради его спокойствия — он был, как остов, который держал меня в рамках. Но сейчас я понимала — мне нужно было хоть с кем-то поговорить, иначе это грозило вылиться в истерику или очередной обморок.

— Когда я отдыхала в Азии… — начала я, — я познакомилась с бывшей любовницей Барретта Мартой Сенг. У них с Ричардом было какое-то общее прошлое еще в молодости, когда он жил в Бангкоке.

— Она азиатка?

— Нет. Немка, просто замуж вышла за очень богатого тайца. Владельца ювелирной фабрики.

Джули присвистнула и спросила:

— И к чему ты клонишь?

— В августе в период выставки я случайно увидела ее на ресепшене в "Pacific". На тот момент она там жила. На ней не было обручального кольца, и она представилась девичьей фамилией.

— Ого. Да она приехала Барретта возвращать.

— Вот и я так решила. А сегодня изучала светскую хронику Лос-Анджелеса — она с Ричардом чуть ли не в обнимку. И на фотографии такая счастливая. Как назло, еще и в день его рождения. Явно праздновали.

— Одна вечеринка еще ничего не значит, — попыталась успокоить меня Джулия, но у самой голос был тоже неуверенный.

— Это не единственная вечеринка. Я не выдержала и полезла в гугль. Они уже месяц в свет вместе выходят. Просто Барретт был занят, впрочем как и всегда, по делам в Германии. Там они тоже вместе были. Недавно из Германии приехали.

— Покажешь ее?

— Почему бы нет… — пожала я плечами и полезла за телефоном.

Джулия пролистывала фото счастливой Марты в обнимку с Барреттом и ничего не говорила — ей нечего было сказать.

— Ты из-за этих фотографий отпросилась домой?

— Я как последняя дура в обморок в кабинете у Кэтрин грохнулась. Представляешь? Так стыдно, — и я наморщила я нос.

Джули вздохнула и, внимательно посмотрев на меня, произнесла:

— Ну одна уже расторгла помолвку из-за Барретта. Ей это не помогло.

Она небрежно махнула рукой, но я видела тревогу в ее глазах. Она волновалась за меня, зная, чего мне стоил разрыв с Ричардом.

— Марта — не ветреные сестры Романофф. У нее было совместное прошлое с Ричардом в молодости. И судя по тому, что сейчас они вместе, он принял ее обратно.

— Ну может, она просто, как знакомая его, поехала с ним в Германию, а затем в Лос-Анджелес заехали?

— Ты в это веришь? — горько усмехнулась я.

— Нет, — честно призналась она.

— Вот и я тоже. Он год не появлялся ни с кем. А тут… — и я то ли от боли, то ли от досады сжала кулак.

— Слушай, а давай сегодня поедем в клуб и оторвемся по полной, — подбадривающе предложила Джулия.

Я вспомнила вечеринку с Алеком в "Никки" и горько усмехнулась — все это мы уже проходили. Заливать проблемы алкоголем, а потом иметь "веселые" последствия — это осталось в прошлом.

— Нет, не хочу пьяного веселья.

— Но в таком состоянии тоже находиться не катит, — возразила Джулия.

— Я очень устала, и у меня болит голова. Я просто хочу лечь, отключить мозги и хотя бы одну ночь ни о чем не думать.

— Тоже верно. Мой отец всегда говорил: "Если не нашел решения, переспи с этой проблемой до утра".

Выпив две таблетки снотворного, которое осталось у нас от Эмили, я, как была в домашней одежде, легла на покрывало и быстро отключилась в обнимку с Тигром.

Послышались громкие аплодисменты, на сцену опустился занавес, и наступил антракт.

Мы, как обычно, шли с Эльзой в буфет, а я все еще осматривалась по сторонам, опасаясь наткнуться на Марту с Ричардом. Но я это делала, скорее, неосознанно, потому что понимала, если бы они появились здесь, то у них бы были самые лучшие места — в бенуаре, ложе или партере, а я их все проинспектировала, как только села на свое место.

К тому же, я была уверена, что такие люди, как Ричард Барретт, в театр не ходят, а одна Марта в гордом одиночестве на спектакль не пойдет, значит, вероятность увидеть здесь эту пару была совсем малой.

— Как твоя подруга из Чикаго? — тем временем спросила Эльза, пока мы обустраивались у нашего дальнего столика. — Ты говорила у нее проблемы. Молоко пропало.

— Сейчас лучше, — кивнула я. — Все пришло в норму.

— Как малыш?

— Он замечательный! — улыбнулась я и показала фото, которые Эмми так щедро нам с Джулией высылала. — Мама и сын чувствуют себя хорошо.

— Мне кажется, на Эмили похож, — заулыбалась миссис Хоуп, рассматривая маленького трогательного малыша, подпирающего щечки кулачками. — Отец не объявлялся?

— Объявлялся, но Эмили и ее мама с теткой указали ему на дверь.

— Верное решение. Толку от этого союза все равно бы не было, — и Эльза махнула рукой. — Может поэтому и молоко пропало.

— Да, скорее всего, Эмили перенервничала тогда, — наморщила я нос, вспоминая, как она переживала приезд Райана.

— Ох, помню, у меня тоже как-то пропало молоко. Максу было всего два месяца. Как же я перепугалась… — Эльза продолжала рассказывать о прошлых проблемах своего материнства и я понимала, что эти рассказы помогали ей пережить разлуку с сыном, хотя точно знала, что Макс регулярно ей звонил и никогда не терялся.

Со мной Макс вышел на связь, как обычно, внезапно. Увидев на экране черное окно, неожиданно выскочившее поверх университетского конспекта, я улыбнулась и поймала себя на мысли, что мне приятно получать от Макса вести. Он был, как человек из будущего, или, как я его называла, человек со звезды — со своим особым мышлением и такой же особенной энергетикой.

"Привет", — быстро забегал курсор.

"Как вы с Дэнни?"

"Норм"

"Как Эльза?"

"Хорошо, но скучает по тебе."

"Она хорошо себя чувствует?"

"Не беспокойся. Она молодец. Я всю зиму за ней следила. Она не болела."

"Спасибо."

"Благодарности ни к чему. Она мне родной человек"

"Ты для нее тоже. Она говорила, что ты грустная."

"Нет, Макс, все в порядке. Просто устала немного."

"Почему ты не хочешь взять мою машину? Она все равно без дела стоит на паркинге."

Я вспомнила, как Эльза уже несколько раз пыталась мне вручить ключи от БМВ и нахмурилась.

"Макс, нет", — отрезала я.

"Упрямая."

"В маму," — и, чтобы уйти от этой темы, спросила:

"Как Лондон?"

"Не знаю."

"Ты опять в Цюрихе?"

"Я сейчас не в Европе."

"Только не говори, что ты приехал домой и вышел со мной на связь посредством черного окна, решив нам с Эльзой сделать сюрприз…"

"Я с Милтоном по делам в Абу-даби. До этого был в Дубае."

"Ох, ничего себе!"

На мониторе высветилось потрясающей красоты здание в виде рамки, но абсолютно гигантских размеров.

"Это 3Д изображение?"

"Нет. Настоящее. Дубайская рамка."

И Макс вывел на мониторе еще одно здание — в виде сплюснутой круглой таблетки черного цвета.

"Абу-Даби. Aldar HQ."

"Архитектура какая-то совершенно космическая."

"Нефть делает свое дело."

"Тебе нравится в Эмиратах?"

"Жарко."

"Как Дэнни переносит жару?"

"Так же, как и я."

"Я по нему соскучилась."

На мониторе показалось видео.

Дэнни сидел в дорогой спортивной машине с открытым верхом и строил глазки камере.

"Он пижон", — рассмеялась я и, рассматривая светлый кожаный салон дорогущей машины, добавила: "И ты тоже."

"Он выбирал машину. Я предлагал Порше. Ему понравилась Мазерати."

"У Дэнни изысканный вкус. Но он все-равно пижон."

"Передай привет Лили", — услышала я тихий голос Макса и поймала себя на мысли, что его голос действовал на меня как-то успокаивающе. Мне становилось легче.

"Чем занимаешься вне работы? Днем, наверное, там очень жарко. Не погуляешь по достопримечательностям"

Он вывел на монитор картинку дюн, пустыня, и на её фоне Макс со шлемом под мышкой рядом с навороченным мотоциклом.

"Где это ты?!"

"Гонял на байке по дюнам Руб-эль-Хали три дня."

"Ничего себе!"

"Дюны классные. Драйв. Но песок после них везде. Не спасал даже спецкостюм. Мы с Досом отмывались после поездки еще три дня."

"Догадываюсь," — улыбнулась я и добавила: "Там же жарко для Дэнни!"

"В пустыню я его не брал. Он оставался под присмотром в Эль-Айне."

И он вновь вывел на экран Немца, сначала на фоне города, где вдалеке виднелась пустыня, а затем в Мазерати на трассе, проложенной в песке.

Рассматривая фотографии и видео Макса в Абу-Даби, а затем и в Руб-эль-Хали на мотоцикле, я улыбнулась и написала:

"У Стинга есть замечательная тема "Desert Rose". Мне кажется она бы подошла, чтобы на ней гонять на мотоцикле по дюнам."

"Да, Desert Rose бы подошла."

— Ты выглядишь грустной, — внимательно изучала мое лицо Эльза, пока мы рассаживались по местам.

— Нет, просто устаю на работе. Но на то он и опыт, — и я сжала ее ладонь, чтобы успокоить.

— Надо тебе витамины прописать, — серьезно произнесла Эльза.

— Спасибо за заботу, — улыбнулась я, а в зале на мое счастье начали гасить свет.

— Мммм… — тихо протянула Эльза. — Сейчас будет моя любимая часть. Вальпургиева Ночь.

Зал погрузился в темноту, всех окутало тревожной тишиной, и Мефистофель вновь вступил в свои права.

Вальпургиева Ночь. Ведьмин костер. Ритуал очищения через огонь. Именно в эту ночь проводилась магическая церемония изгнания ведьм — разжигался костер и сжигалась ведьмина сила.

Это таинство не минуло и меня.

На следующий день после моего обморока у меня были выходные, вернее больничный, выданный мне Кэтрин. Проснулась я ранним утром — Джулия уже уехала на работу, оставив на холодильнике рисунок сердечка с забавной рожицей и записку "оладьи подгорели, кофе получился ужасный, но я старалась".

Я улыбнулась этой трогательной заботе подруги и, вздохнув, осмотрела пустой зал.

Я чувствовала, как на меня наваливается одиночество, я слышала, как на меня давит ватная тишина — словно я попала в вязкий вакуум, где даже пылинки, поблескивающие на солнце плыли с заторможенной медлительностью. Я до боли в челюсти сжала зубы и, зажмурившись, плотно прижала ладони к ушам, чувствуя, как на меня давит эта ватная тишина одиночества.

Только не оставаться домой одной. Нужно отвлечься от этого кошмара — стоявшей перед глазами фотографии счастливой Марты, не погружаться в этот темный омут, иначе он меня засосет с головой.

Я схватила телефон, как утопающий хватается за соломинку, и зашла в свои звонки.

"Позвони Эльзе — говори о чем угодно, только не оставайся в этой тишине", — было первой мыслью, но я не хотела грузить ее своей печалью. "Позвони Максу", — нет, он начнет выяснять, что случилось, его не проведешь, и надо будет что-то говорить, а у меня не было сил на очередную отговорку.

"Нужен кто-то из прошлого, кто не касался Барретта никак", — билось в сознании, и я нашла такого человека. Мой взгляд упал на имя Крис в списке контактов, и я грустно улыбнулась. Вот кто мне был нужен. Крис был, как один из тех позитивных кирпичиков моего прежнего мира — до Барретта.

— За тобой должок, Цветочек! Картина! — услышала я веселый голос Криса и даже закрыла глаза от той радости, которая меня накрыла.

— Крис… — тихо улыбнулась я. — Как же я рада тебя слышать.

— Ого! Оказывается, по мне скучали! — иронично заметил он, но по голосу было слышно, что ему приятно.

— Еще как… — вздохнула я.

— Да ладно. Мы встречались летом.

— Мое предложение остается в силе. В любой момент я могу поговорить с Кэтрин и попросить ее посмотреть твои работы.

— Нет, еще рано. Не хочу портить впечатление сырыми работами. Когда буду готов, сам дам тебе знать. И будь уверена, ты будешь молить, чтобы я отвязался от тебя со своими просьбами.

Я вздохнула — Крис был перфекционистом, что, с одной стороны, было хорошо, но с другой — чертовски мешало ему в самореализации. Он всегда был недоволен собой, и, как следствие — не уверен в своих работах.

— Надеюсь, до членовредительства не дошло?

— Нет. Ван-Гог из меня не выйдет даже в этом. Уши и другие части тела на месте.

— Это радует.

— Как работается у Чейза?

— Чувствую себя Золушкой у мачехи, — пошутила я.

— Начальница тиранизирует?

— Нет. Строга, но справедлива.

— Ну так как? Я тебя пишу? — не отступал от своего плана Крис.

— Боюсь, из меня не получится натурщицы, — горько усмехнулась я.

— Лилл, — заговорил он серьезно, — у меня кризис. Ничего не идет. Я застрял.

— Ты расстался с Ксавье? — первое, что пришло на ум.

— Нет. Но он не поможет в моем творческом коллапсе.

— Ты думаешь, я могу тебе помочь?

— Верю в это.

И я вздохнула — я чувствовала, что Крису нужна была помощь, наверное во сто крат сильнее, чем мне его. Ему нужен был толчок, вера в его силы извне.

— Давай попробуем, но у меня тоже коллапс, — честно призналась я.

— Все еще?

— Ты заметил? — удивилась я.

— Летом твои глаза были, как застывший камень. Будто из твоей жизни ушел кто-то важный и забрал свет.

— Ну и вот. Поэтому и говорю, что натурщица из меня неважная. Не тот материал.

— Напротив — это вызов. Смысл писать счастливые лица? Счастье — оно безликое и у всех одинаковое. А горе — у каждого свое, оно имеет тысячи лиц.

Мастерская Криса, которая по совместительству была еще и его спальней, когда он ссорился с Ксавье, была самым что ни на есть пространством творческого человека, как говорил сам Крис — его убежищем и чистилищем. В углу стоял старый потертый диван, то тут то там валялись тюбики маслянной краски, пол был устлан циновками, заляпанными разноцветными кляксами, в углу были сложены холсты разной величины. У окна стоял мольберт, а по углам были расставлены лампы, скорее похожие на прожекторы фотографа — как я поняла, для нужного светового направления. Но больше всего напоминал о мастерской запах. Это был неповторимый запах масляной краски и растворителя, который въелся в стены и заполнил пространство.

— Тебе не мешает этот запах краски? — прикоснулась я сначала к палитре, а затем к столу, где букетом, словно разноцветные полевые цветы, торчали кисти всевозможных размеров и качества.

— Это амбре помогает погрузиться в творческий транс. Но для тебя я буду проветривать мастерскую.

— Нет, не надо, — отрицательно покачала я головой. — Это часть твоего творчества, пусть так и будет. Я уже привыкла.

— Вот за что я тебя люблю, так это за понимание, — улыбнулся он, скидывая куртку на диван.

Я подошла к мольберту, на котором было установлено чистое полотно и, проведя рукой по шероховатому, уже прогрунтованному материалу, задумалась — сейчас это пустое пространство начнет заполняться мной, моими мыслями и энергетикой.

Неподалеку на полу стояли несколько холстов, прислоненных лицом к стене, и я вопросительно посмотрела на Криса.

— Можно?

Он едва заметно кивнул, и я заглянула внутрь.

В основном это были незаконченные картины, можно сказать, наброски, в средней своей стадии. Лица людей, пленэр, пара натюрмортов. Но я чувствовала, что все эти работы не были доведены до конца.

— Нравится? — спросил он.

— В них не хватает… завершенности, — честно ответила я.

— В точку, Цветочек. Спасибо за честность.

— Почему ты их не заканчиваешь? В них просто нужно вдохнуть жизнь, и они заиграют новыми красками.

— Я ищу себя. Свой стиль. Свой ракурс, — пожал он плечами, якобы равнодушно, но я понимала, как трудно ему дается нащупать свой путь.

— Желаю тебе найти себя в искусстве, — улыбнулась я, и Крис едва заметно кивнул в благодарность.

— Ну что, если ты готова, начнем, — произнес он и я почувствовала жесткость в его голосе. Эти были нотки профессионала, готового к работе.

— Хорошо, — кивнула я.

— Встань на тумбу, — коротко бросил он.

— Я буду позировать стоя? — спросила я, взбираясь на тумбу, которая по совместительству была не очень высоким, но широким столом.

— Я должен посмотреть на тебя и определить, как я хочу тебя писать.

Он некоторое время смотрел на меня и отрицательно покачав головой продолжил: — Нет. Встань на колени.

Его слова были все короче и жестче. На моих глазах Крис, мой вечно улыбающийся рубаха-парень Крис, мой утонченный воздушный Крис превращался в жесткого профессионала.

— Нет. Сядь и подогни одно колено к себе.

Не спрашивая, он стянул резинку с моих волос и небрежным движением растрепал их, закидывая вперед на грудь.

— Прижми оба колена к груди, — несколько раз он просил меня повернуть голову и сменить положение рук, направляя на меня лампы с разных ракурсов, иногда снижая, иногда увеличивая мощность света. Скрестив руки на груди, он то отходил, то приближался и рассматривал меня оценивающе и не стесняясь, словно объект на витрине.

Не знаю сколько я так просидела — может быть, пять минут, а может быть, и полчаса, но наконец Крис кивнул и задумчиво посмотрел на меня — что означало, в его голове появился образ, и можно было начинать работу.

Он медленно приблизился ко мне и, присев рядом на тумбу, тихо произнес:

— Я хочу кое о чем тебя попросить.

— О чем? — немного удивилась я, рассматривая настойчивое выражение глаз Криса.

— Я хочу, чтобы ты мне доверилась. Как художнику.

— Я уже тебе доверилась, если согласилась на картину, — все еще не понимая, что от меня требуется.

— Я хочу, чтобы ты разделась.

Первой моей реакцией было отторжение самой идеи.

— Нет. Ты просишь от меня слишком многого. Нет. Нет, — отрицательно покачала я головой, не желая чтобы Крис меня писал нагой.

— Тебя по-другому нельзя писать, понимаешь? — в его глазах отражалась и мольба, и настойчивость одновременно. — Одежда, хитоны, накидки — всё это мешает. Отвлекает от истинной тебя. А я хочу показать тебя настоящую. Здесь не будет пошлости, только ТЫ.

Я вспомнила летнюю выставку, когда мы спорили с Тэдом относительно зала фотографа, и, грустно улыбнувшись, повторила свои же слова:

— Нагота — это не сексуальность, а обнажение чувств…

— Именно, — воодушевился Крис, но я отрицательно покачала головой, чувствуя дискомфорт.

— Не знаю.

— В нашем с тобой тандеме не будет пошлости. Лишь чистое творчество. Художник и его Муза.

Я резко подняла на него взгляд, а в моем сознании прозвучал совсем другой голос, тихий баритон, говоривший "в этом пространстве есть только ты и я". В нашем с Барреттом пространстве тоже не было пошлости и грязи. Был только ОН и Я. Как в первую нашу ночь — когда приучал меня к своим рукам, он, как скульптор, выравнивал края своего творения. Как в любую из наших ночей — Ричард, как опытный музыкант, играл на мне красивое произведение, создавая своего Черного Лебедя.

— Я хочу, чтобы ты показала холсту себя настоящую, — продолжал тем временем Крис. — Показала, что тебя тревожит. Что не дает тебе спать по ночам.

— Если я соглашусь…

— Эту картину никто не увидит кроме тебя, — понял меня Крис с полуслова. — Клянусь тебе.

И я доверилась художнику. Я не боялась, что Крис меня обидит или опошлит. Я доверилась профессионалу, как обнаженный больной доверяет опытному хирургу со скальпелем в руках. Только вместо скальпеля была кисть, вместо хирургической лампы — прожектор, а вместо операционного стола — холодная и такая же неуютная тумба.

Неожиданно для меня Крис стал моим личным целителем, хирургом, который извлекал из меня острый заржавевший осколок боли.

Каждый вечер я мчалась в мастерскую и оголяла перед холстом свою душу. Каждый вечер я вела свой безмолвный рассказ такому же немому собеседнику, подняв все шлюзы памяти и отперев все замки.

Каждый вечер я корчилась в агонии своей Любви, но теперь я этому не противилась, зная, что должна была пройти этот ритуал самосожжения, чтобы убить в себе любовь, уничтожить себя как Ребро. Его Ребро.

— Не прерывайся. Продолжай об этом думать, — в один из дней сказал Крис, — твои глаза… они тлеют.

И я не прерывалась — мое сознание доставало самые яркие воспоминания и, соединяя их нитью, создавало сложный узор, паутину моей выжженной души.

И я продолжала — я выплескивала боль наружу, выворачивала память наизнанку, и этот ритуал был подобен кровопусканию — так я надеялась уничтожить в себе любовь, как доктор пускал плохую кровь в надежде на выздоровление.

Моя память, не видя преград, выплёскивала наружу и все самое плохое, как наручники, и все самое хорошее, как Эдем. Мое лицо, мои глаза стали богатой палитрой эмоций, и Крис, внимательно исследуя эту мою ипостась, распределял мою палитру на холсте, рисуя портрет моей души, портрет агонии моей Любви к Барретту.

Через неделю картина была готова. Крис наконец позволил мне подойти к мольберту, и у меня перехватило дыхание.

На меня с холста смотрела девушка.

Она сидела на каменном окровавленном жертвеннике. Подогнув ноги к себе, она исподлобья смотрела вперед. Немного раздвинув колени, она выставила вперед руки, крепко обхватив ладонями свои ступни. Ее длинные волосы спускались на плечи и руки неровными, спутанными локонами и прятали наготу — груди, живота и лона.

Ее глаза тлели, как вулканическая лава, переливаясь темно-красными оттенками на радужке. Ее губы были искусаны. Припухлые. Немного окровавленные. Будто от поцелуя Дьявола.

А сзади, за плечами, вырисовывались крылья — истерзанные, окровавленные, тлеющие, они символизировали душу и оттеняли взгляд.

Ее ноги с немного разведенными коленями и черные крылья сзади будто образовывали два сердца — одно в другом: Светлое — от цвета плоти и Черное — от цвета крыльев.

Я смотрела на картину и не могла поверить, насколько Крису удалось увидеть и этот тлеющий взгляд — ритуал самосожжения, и эти окровавленные губы — поцелуй Дьявола, и эти черные, обгоревшие, обуглившиеся крылья моей души.

— Крис, ты увидел меня, — не отрываясь от полотна, тихо произнесла я. — Ты увидел меня настоящую.

— Потому что ты мне показала, — грустно улыбнулся он.

— Понимаю, что подобное невозможно оценить… Но у меня есть немного денег. Хотя бы вернуть за краски и холст.

— Цветочек, не надо, — улыбнулся он, вытирая кисти ветошью. — Ты для меня сделала гораздо больше. Сейчас я знаю, что хочу, и куда дальше мне идти.

Я вновь перевела взгляд на картину, и пришло еще одно осознание — этот портрет моей души не только впитал мою боль, он стал для меня чем-то сродни портрету Дориана Грея, который отразил все то темное, что было во мне.

— Ее нужно как-то назвать… — не отрываясь от картины, произнесла я.

— Падший Ангел.

— Или Агония Черного Лебедя.

Я вышла из Театра, ступила на мокрый асфальт и вдохнула свежий ноябрьский воздух.

Прошел год с момента нашего с Ричардом расставания. Словно я обогнула циферблат и завершила этот круг в зените Ноября.

Как бы я хотела перескочить ноябрь, как пешка перескакивает через клетку на шахматной доске. Как бы я хотела вычеркнуть ноябрь из своего сознания — стереть из памяти счастье прошлого Ноября, когда я поднялась в небеса своего рая, и боль нынешнего Ноября, когда я летела в пропасть своего ада.

Я подняла голову вверх — на небе, несмотря на облачность, то тут то там виднелись звезды. Ветер гнал тучи, создавая все новые узоры на темном небосводе, и я закрыла глаза, подставляя лицо ветру. Мне показалось, что это был ветер перемен.