Дочери Лалады. Паруса души

Эпилог, часть 1. Рука. Семья. Вознесение Волчицы

В комнату на втором этаже лился яркий свет, озаряя корону из кос на склонённой над книгой голове Онирис. Подняв взгляд от страницы, она устремила его в высокое, от потолка до пола, окно и с улыбкой наблюдала, как батюшка Тирлейф с Веренрульдом сажали цветы на очередной клумбе. Сад ещё не принял своего окончательного вида, деревья и кусты в нём были молодые и давали не слишком много тени; спрятаться от жарких лучей можно было в нескольких беседках, увитых быстро растущими лианами с крупными цветами. В одной из таких беседок стоял стол, за которым Ниэльм занимался с учителем математикой — готовился к поступлению в Корабельную школу. Учился он прилежно и старательно, с азами морских дисциплин его знакомили Арнуг и Эвельгер. Пока это была лишь подготовка почвы, на которую предстояло упасть зёрнам более глубоких знаний.

— Так, а теперь полей его водичкой, — сказал батюшка Тирлейф, когда саженец цветочного кустика обрёл своё место на клумбе.

Веренрульд усердно направил под него струю воды из лейки, а батюшка Тирлейф приговаривал:

— Вот так, мой родной, хорошо. Аккуратнее, не лей сильной струёй, земля размывается. А лучше воспользуйся ситечком. Давай его наденем на лейку, так будет гораздо лучше.

Двенадцать молодых кустиков йордхуббе уже приносили первые урожаи. Им после посадки требовалось не особенно много времени, чтобы вступить в плодоношение — как правило, они начинали давать плоды в тот же год. Мальчики обожали эту ягоду и лопали её так безудержно, что Веренрульд однажды даже сыпью покрылся. Решено было, что его аппетит следует держать под контролем.

Онирис задремала в кресле с откидывающейся спинкой. Под её домашним голубым кафтанчиком проступал округлившийся живот. Беременность проходила прекрасно, лишь порой её сражали приступы сонливости — как сейчас, например.

— Милая, не спи под лучами, головку напечёт, — тихонько сказал Эвельгер, склонившись над нею.

Онирис не проснулась. Он с минуту полюбовался её разглаженным дрёмой лицом, лёгкой улыбкой в уголках губ и тенью от пушистых ресниц на щеках. Решив не тревожить её сон, Эвельгер бережно вынул её из кресла, отнёс на кровать, осторожно уложил и снял с её изящных ножек туфельки. Припекало, и он отдал дому распоряжение увеличить прохладу в комнате. Обернувшись в дверях, он бросил взгляд на живот Онирис, в котором подрастали и готовились появиться на свет девочки-близняшки.

О том, что у неё будет сразу двое детей, Онирис узнала из сна ещё до того, как позвала Эвельгера в мужья. Она очутилась в уютном маленьком саду, который тотчас узнала, потому что сама когда-то водворила душу матушки Темани сюда. Матушка сидела на крылечке своего домика, в котором стоял рабочий стол с креслом.

«Дорогая, мне назначены земные жизненные уроки, в которых я не преуспела в прошлый раз, — сказала она. — Мне предстоит продолжить учиться любить... Любить мудро и правильно. Я думаю, лучшей учительницы, чем ты, не найти. Ты не против, если мы с тобой поменяемся ролями?»

Онирис бросилась к матушке и обнялась с нею.

«Конечно, я буду только рада! — воскликнула она со светлыми слезами. — Но знаешь ли ты, чья душа в теле Эллейв? Тебя это не смущает?»

«Мне это известно, — ответила родительница. — Я говорила и с ней. Ей хотелось бы исправить и загладить свои дурные и жестокие поступки... В той жизни у нас с нею любви не получилось, было одно страдание. Сейчас мы хотим попробовать построить нечто светлое и прекрасное. Я не буду помнить былого, когда приду на землю, а вы — будете. Но вы не должны рассказывать мне об этом. На вас ляжет непростое бремя знания, которое следовало бы оставить в прошлом, но обстоятельства так сложились, что вам придётся нести его. Это очень сложный и тяжёлый опыт, задачка со звёздочкой. Но вы уже успешно справляетесь с таким видом задач... Мои мальчики тоже не должны знать, что их племянница когда-то была их матушкой. А на Ниэльма я, конечно же, не обижаюсь за то, что матушкой он зовёт Эллейв. Это правильно, этому и следует быть. Она стала для него гораздо лучшей родительницей, чем я. По духовному уровню я и впрямь дитя, а ты выше и мудрее меня, тебе следует быть моей матушкой и наставницей».

Возвращаясь из сна на землю, Онирис обернулась и увидела, как матушка вынесла из домика стопку листков со стихами. Вокруг сада плавали тени: это души поэтов искали вдохновения. Матушка отправляла в полёт листок за листком, и те исчезали за пределами сада — вероятно, там их улавливали жаждущие творцы. Кто же будет вдохновлять их, когда матушка уйдёт на землю? Вероятно, кто-то займёт её место. Пустовать оно, безусловно, не будет. А матушка и в Чертоге Вечности без работы не осталась, не бездельничала.

Этим разговором Онирис поделилась с госпожой Игтрауд и матушкой Аинге. Они благословили её на этот опыт. Онирис было любопытно, останется ли с родительницей её поэтический дар в новой жизни, и матушка Аинге ответила утвердительно, а госпожа Игтрауд улыбнулась. Она предвкушала новую задачу — воспитать из бывшей соперницы творческую преемницу. Нет, не подмять её под себя, не вылепить по своему образу и подобию, а дать свободно и мощно взрасти тому светлому и прекрасному семечку, которое было заложено в этой душе. Для этого требовались мудрость и мастерство, коими она, безусловно, в полной мере обладала.

Вскоре после этого Онирис приснился новый сон. Она очутилась на сияющем корабле, плывущем среди звёзд и облаков... Она сразу узнала его, и её сердце взорвалось тёплыми слезами. Ощутив спиной взгляд, Онирис обернулась.

«Йеанн! — вскричала она, бросаясь в объятия бывшей разбойницы. — Родная моя, хорошая моя! Ах, я всё никак не отделаюсь от чувства вины перед тобой за своё высокомерие и презрение!»

«Голубушка моя Онирис, прекрасная моя, я давно простила, — ласково ответила та. — Прости и ты себя, не неси более это ненужное бремя на своей светлой душе. Когда мы впервые встретились во сне, ты была совсем не рада мне, а теперь рада, и это наполняет меня счастьем... Но пришла я не просто так, а по кое-какому важному делу. У меня для тебя новость: скоро у тебя вырастет большой животик».

«Я знаю! — рассмеялась Онирис. — Это не новость для меня».

«Думаешь, что Йеанн оплошала и её новости устаревшие? Э, нет, это совсем другая новость! — глядя на неё сквозь улыбчиво-хитроватый прищур, ответила Йеанн, и её ладонь легла Онирис на живот. — Сейчас я тебя кое с кем познакомлю».

Они некоторое время плыли среди звёзд, пока не встретили ещё один сияющий корабль. Йеанн сблизила с ним своё судно и издала озорной свист. Женщина-капитан окинула её недоуменным взглядом, а Йеанн подмигнула Онирис.

«Гляди-ка, и она меня презирает! Ну ничего, сейчас она по-другому заговорит. — И окликнула женщину-капитана: — Эй, сударыня! Уважаемая! Госпожа корком!»

«В чём дело? — спросила та, вскинув бровь. — Я с бывшими пиратами дела не имею».

Йеанн добродушно рассмеялась, щёлкнула пальцами.

«Ты смотри, а! Какие мы важные! Ну конечно, куда уж мне, презренной разбойнице, до посмертно награждённой героини Гильгернской битвы! Ты, любезная госпожа корком, погоди бровки-то подымать, лучше посмотри, кого я тебе привезла! Это ж госпожа Онирис, единственная женщина, которую ты согласна видеть рядом со своим муженьком, лучшая из лучших, достойнейшая из достойных!»

Когда ясный и строгий взгляд больших глаз устремился на Онирис, та затрепетала, точно на экзамене. Не то чтобы этот взор её оценивал, хотя и не без этого... Хрустальным цветком прозвучало имя — Ронолинд, а рука женщины-капитана протянулась к Онирис. Та оробела, а Йеанн сзади легонько подталкивала её:

«Иди, иди, чего ты? Не съест же она тебя! Только поцелует».

Онирис с волнением и недоумением перешла по серебряному мостику с корабля на корабль и вложила свою руку в ладонь Ронолинд. Та некоторое время сжимала её пальцы и читала душу своим пронизывающим взором, а потом приблизила губы и коснулась ими уст Онирис. Ощущение светлой и нежной сладости разлилось в груди, и Онирис прошептала:

«Это не я достойная... Это Эвельгер — самый прекрасный, самый лучший».

«Они оба — два сапога пара, — слегка бесцеремонно вклинилась в их возвышенное общение Йеанн. — Оба скромняжки: он на неё глаз поднять не смеет, она его траура боится. А он — это ж надо такому деликатному быть! — разрешение на поцелуй у Эллейв спрашивал! В общем, господин корком — птица гордая: пока не пнёшь, не полетит! И госпожа Онирис туда же. Поженить их надо, и чем скорее, тем лучше. Ты ведь уж истосковалась тут по морю-то своему любимому, а, госпожа Ронолинд? Как тебе такие родители? Самая прекрасная на свете матушка и самый замечательный и благородный батюшка!»

Ронолинд вместо ответа снова поцеловала Онирис, а та обливалась тёплыми и светлыми слезами. Ей хотелось упасть на колени и просить прощения за вольности, которые она позволяла себе с Эвельгером, но Ронолинд ей не позволила, заключив в объятия и поцеловав в третий раз.

«Прекрасная Онирис... Женщина, чьим именем назван корабль, — мелодичным звоном коснулся Онирис её голос. — Целительница раненых душ, чьё сердце — маяк в тумане... Ты — источник света и счастья. Позволь и мне приникнуть к тебе, наполниться от тебя. Я целую тебя и не могу остановиться... И хочу делать это снова и снова. Мой жизненный путь оборвался безвременно, я многого не успела. Прошу, стань моими светлыми вратами на землю. Обещаю любить тебя, самая прекрасная на свете матушка».

Всем сердцем, всей душой отвечая «да», Онирис слилась с нею в объятиях, а та превратилась в маленькую искорку и влетела к ней в живот. У Онирис закружилась голова, и руки Йеанн подхватили её. Она снова очутилась на корабле, плывущем среди звёзд, в объятиях его чуть насмешливого капитана.

«Ну, вот и славно, прекрасная моя. Дело сделано, осталось совсем чуть-чуть — позвать эту гордую птицу в мужья. А траура его не бойся: как надел, так и снимет. А станет кочевряжиться — скажи, что беременна».

У Онирис вырвался смешок.

«Как же я могу быть беременна, если у нас ещё ничего не было?»

«Да господин корком за многие годы своего траура стал таким невинным девственником, что, поди, и забыл уже, как детки-то получаются... Целовались вы? Целовались. Ну, вот и всё, готово, чего ещё надо! Глядишь, и поверит тебе», — добродушно рассмеялась Йеанн.

Онирис тоже не удержалась от смеха, прильнув к ней. Руки Йеанн обнимали её ласково, но без тени чувственности.

«Йеанн, прошу, помоги отыскать твоего сына, — вспомнила Онирис. — Назови хотя бы его имя, чтобы можно было вручить ему твою награду!»

«Что мне теперь земные награды! — молвила та. — Моя главная награда не на земле, а здесь... А ещё моя награда — видеть, что ты — живая, здоровая и счастливая, ненаглядная моя госпожа Онирис».

«Йеанн, пожалуйста, ну скажи! — взмолилась Онирис. — Ниэльм очень хотел бы, чтобы твой сын гордился тобой!»

«Что-то сомневаюсь я, что он станет мной гордиться, — усмехнулась бывшая разбойница. — Но если ради Ниэльма — так уж и быть. Звать моего сынулю Тьедригом, служит он где-то в столице. Как же его контора называется? Мудрёное какое-то название, не выговорить мне. Что-то с картами связано».

Онирис встрепенулась.

«Ведомство картографии и кадастра?»

«О! Точно, оно самое, — щёлкнула пальцами Йеанн. — Мне такое сроду не произнести, язык сломать можно».

А Онирис, взволнованная до чрезвычайности, перебирала в памяти имена:

«Тьедриг, Тьедриг... Я же знаю этого парня, он со мной в отделе обработки документов служил! Это моя бывшая контора, я ушла оттуда. Ах, Йеанн! Как тесен мир!»

«Точно, тесен, — сказала та задумчиво-ласково. — Ну, а теперь засыпай, госпожа моя ясная, закрывай свои дивные глазки... Пусть они никогда не льют слёз ни обо мне, ни о ком-либо ещё».

Облака и звёзды закружились вокруг Онирис, плечо Йеанн превратилось в подушку, а сияющий корабль — в постель. Их с Эллейв семейное гнёздышко строилось, и проснулась Онирис пока ещё в доме госпожи Игтрауд.

За завтраком она сообщила эти сведения госпоже Эльвингильд. Та удивилась источнику, из которого они были получены, но пообещала, что их непременно проверят. Пока посмертная награда Йеанн, орден бриллиантовой звезды, хранилась в морском ведомстве.

Из своего первого плавания в качестве бригадного офицера и члена подразделения «стражей» Эллейв вернулась уже в новый дом, план которого они рисовали вместе с Онирис. Их пожелания были в точности соблюдены, дом получился хоть и поскромнее, чем у госпожи Игтрауд, но был их собственным. Эллейв заработала на него своей кровью и ценой серьёзного увечья.

Шрамы на её лице исцелила сама Волчица. Когда глаза были возвращены в пустые глазницы изваяния, из них два месяца не переставая текла маслянистая жидкость с тонким, ни на что не похожим ароматом, и жрицы собирали её в сосуды, стараясь ни капли не потерять. Вещество это назвали слезами Волчицы, и оно оказалось чудотворным и целительным. Флакончик этого священного масла Эллейв получила из рук старшей жрицы храма сразу после награждения орденом бриллиантовой звезды; служительница сказала, что для исцеления нужно втирать слёзы Волчицы в шрамы до полного их исчезновения.

Шрамы изгладились после нескольких применений священного масла. Увы, новую руку чудотворная жидкость Эллейв подарить не могла, но от фантомных болей избавила за один раз. Во сне к Эллейв пришла синеокая дева, благодарила за возвращение глаз и предсказала, что руку ей восстановят позднее, и будет она не хуже прежней.

После двух месяцев Великого Слезотечения (так назвали это священное явление) случилось неслыханное чудо: огромная статуя Волчицы обратилась в живую деву — ту самую, что говорила с Эллейв. Она сказала, что много веков была заточена в камне, что является воплощением богини на земле, но представляет собой лишь часть её энергии. Теперь настала пора для части воссоединиться с целым. Благословив жриц и прихожан, на глазах у которых произошло чудо, дева с глазами сапфирового цвета вознеслась в небо, а на месте каменного изваяния остался огромный синий кристалл — безусловно, сапфир. Он крепко врос в каменную глыбу, так что взвесить его было невозможно, а выковыривать святыню из камня никто никогда не посмел бы. Время от времени на поверхности сапфира выступали капельки этого же самого чудотворного масла, сливались в ручейки и текли по желобку, впоследствии проделанному в каменной глыбе для его сбора. Масло с Силлегских островов прославилось по всей Нави тем, что мгновенно исцеляло раны, изглаживало рубцы и снимало боль. Приносило оно не только телесную пользу, но и помогало прозреть глазам души и приводило на путь духовного совершенствования.

Спустя несколько месяцев после Вознесения Волчицы Бооренвейг с Дланью, исторической преемницей Кебильхайма, заключили вечный мир. Бооренвейг обязывался больше не предпринимать попыток захвата Силлегских островов, а за это его паломники беспрепятственно допускались к Великому Сапфиру, который теперь находился на месте статуи. Он по-прежнему исполнял желания, но вдобавок и чудотворное масло дарил.

После года неукоснительного исполнения Бооренвейгом своих обязательств нападения хераупсов на его корабли стали реже, а спустя три года почти полностью сошли на нет. Единичные встречи случались, но уже не всегда заканчивались губительно для кораблей.

Предложение руки и сердца Онирис сделала Эвельгеру во время празднования новоселья. Они заложили новый сад: каждый член семейства посадил по молодому деревцу. Когда Онирис предложила сделать это и Эвельгеру, тот удивился:

— Но я не являюсь членом семьи...

Госпожа Игтрауд сказала ласково:

— Дорогой Эвельгер, ты — друг нашей семьи. Мы все тебя уважаем и любим! Прошу, окажи нам честь и поучаствуй в создании нового сада.

— Не смею отказать тебе, прекрасная госпожа Игтрауд, — проговорил тот, склоняясь над ей рукой в поцелуе.

Ему вручили лопату. Батюшка Гвентольф засуетился с удобрениями для посадочной ямы, Ниэльм принёс саженец, а Онирис набрала воду для полива. Чтобы не испортить траурных перчаток, Эвельгеру пришлось их снять и надеть садовые. Копал он яму под руководством батюшки Гвентольфа.

— Так, так, хорошо, — приговаривал тот. — Ещё поглубже, друг мой!

Наконец подходящая яма была готова, удобрения заложены, и Эвельгер, опустившись на колено, бережно вложил в неё саженец. Пару вёдер воды вылили в яму, Ниэльм с Онирис помогли её засыпать, деревце полили остатками воды, а в заключение приствольный круг замульчировали сухой землёй.

— Ну, вот и славно, дети мои, — подытожил батюшка Гвентольф, ласково посмотрев на Онирис и Эвельгера. — Ну, что? Жду правнуков!

Онирис он считал своей внучкой, а следовательно, её детям предстояло стать ему правнуками. Эвельгер недоуменно воззрился на пожилого господина, а тот с добродушным смешком похлопал его по плечу. Онирис, взяв руки Эвельгера в садовых перчатках в свои, сказала:

— Я не зря попросила тебя посадить деревце, дорогой мой... Я хотела бы, чтобы ты действительно стал членом нашей семьи... А именно, моим супругом. Что ты на это скажешь?

Эвельгер повёл себя очень странно. Сперва он начал беспомощно озираться по сторонам, потом сорвал с себя садовые перчатки и стремительным шагом ушёл в дом.

— Ничего, ничего, — подбодрил несколько растерявшуюся Онирис батюшка Гвентольф. — Разволновался парень чуток, бывает.

Ниэльм бросился следом за Эвельгером, а спустя пару минут появился вновь, победоносно таща его за руку. Поставив его перед Онирис, он вскричал:

— Господин Эвельгер! Немедленно скажи Онирис «да»! Сейчас же, или я на тебя рассержусь и не стану с тобой разговаривать!

К ним, посмеиваясь, подошла Эллейв.

— Дружище, ну куда ты убежал-то? Меня, что ли, испугался? Так это ты зря... Я же тебе говорила, что слова своего назад не беру. Ладно, поволновался — и будет. Расслабься. Держи.

С этими словами она протянула ему белый шейный платок и белые перчатки взамен чёрных. Он не сразу их взял, и тогда Онирис сама очень осторожно и бережно надела ему перчатки, а шейный платок развязывать не стала, только легонько коснулась узла с намёком, чтобы он сам его снял. Он медлил, колебался, и тогда она шепнула ему на ухо:

— У нас будет двойня.

Это была и шутка, подсказанная ей Йеанн, и предсказание. Глаза Эвельгера потрясённо распахнулись.

— Но... как?!

Онирис, рассыпая серебряные бубенцы смеха, уткнулась ему в плечо. Сердиться на этот смех было невозможно, слишком он чаровал его сердце.

— Жестоко шутить такими вещами, милая госпожа Онирис, — проговорил он укоризненно.

— А я и не шучу, — подняв сияющие глаза, ответила она. — Их души уже ждут своего рождения. Нужно только, чтобы батюшка сказал матушке «да».

Эвельгер молчал — в белых перчатках и чёрном шейном платке. Неизвестно, сколько бы он ещё медлил, если бы не раздался голос:

— Скажи «да», отец!

Эвельгер вскинул голову и обернулся. К ним шёл молодой господин с ясными голубыми глазами и гривой волос тёплого золотисто-каштанового оттенка, ведя за руку светловолосую девочку, ровесницу Ниэльма.

— Во́рниган? — изумлённо пробормотал Эвельгер. — Сынок, когда ты приехал? Почему не предупредил?

— Дедуля! — подбежала к нему девочка, вырвавшись от отца.

— Ах ты, радость моя... — Эвельгер подхватил её на руки и вжался губами в её щёчку.

А Ворниган, приблизившись к нему следом за дочкой, сказал с улыбкой:

— Не предупредил, потому что хотел сделать сюрприз. Мы остановились в гостинице. Супруга давно мечтала посетить Силлегские острова и отдохнуть в этом чудесном местечке. Ну, так что же ты ответишь этой прекрасной госпоже? Только не вздумай сказать «нет», иначе я рассержусь на тебя и не стану с тобой разговаривать!

Они с Ниэльмом посмотрели друг на друга, и Ворниган подмигнул. Он явно некоторое время стоял незамеченным, кое-что видел и слышал. А девочка, которую Эвельгер всё ещё прижимал к себе, принялась развязывать ему чёрный шейный платок.

— Дедуля, надень лучше вот этот, белый! Он же красивее. И наряднее!

Воспротивиться Эвельгер уже не успел, узел не удержался под напором ловких пальчиков девочки и распался. Кусок чёрной ткани соскользнул, взамен его вокруг шеи Эвельгера обернулся белый.

— Вот так, совсем другое дело! — сказала девочка. — Правда, батюшка?

— Да, Арнелейв, я тоже думаю, что дедуле больше идёт такой шейный платок, — улыбнулся Ворниган.

Раздался трубный звук носа дядюшки Роогдрейма, из карманов у него опять посыпались платочки, и все засмеялись. Ниэльм с Веренрульдом побежали спасать «стратегический запас» от раздувания ветром по всему саду, а Арнелейв к ним присоединилась.

— Дорогой мой Эвельгер, ты же не разочаруешь дядюшку? — улыбнулась Онирис. — Зря он, что ли, растрогался?

Разумеется, Эвельгер не смог ответить «нет», потому что в противном случае Онирис сейчас не дремала бы в прохладной комнате, положив одну руку на живот, а вторую свесив с кровати. Её могло вот так сморить от двух до трёх раз в день, но какие-либо бодрящие средства врач запрещал, рекомендовал просто хорошо высыпаться.

Она всё ещё спала, когда семья поехала в порт встречать Эллейв. Онирис будить не стали, с ней дома остался Эвельгер. В числе встречающих также были Трирунд с супругой Алеинд, свадьба которых состоялась спустя два месяца после возвращения Эллейв из экспедиции за глазами Волчицы.

Ноги в сверкающих сапогах бесшумно прошли по ковру и остановились у кровати. Зеркально блестящая металлическая рука, украшенная завитками серебристого узора, тыльной стороной пальцев легонько и осторожно погладила щёку Онирис. Двигалась эта рука очень плавно и тонко, совсем как живая, не скрипела и не скрежетала, только временами внутри слышался тихий гидравлический шум.

— Эллейв! Ох, прости, что я тебя не встретила! — проснувшись от прикосновения холодного металла, простонала Онирис. — Меня опять сморило, и никто даже не подумал меня разбудить!

— Ну и правильно, что не стали будить, тебе нужно отдыхать. — Эллейв склонилась, и их губы влажно слились в поцелуе.

Онирис села, и Эллейв заботливо подложила ей под спину подушки. Металлическая рука работала отменно, в точности мелких движений не уступая живой.

— Дай посмотреть. Никак не могу привыкнуть к этому чуду. — Онирис протянула ладонь, и Эллейв с улыбкой вложила в неё искусно сделанный подвижный протез.

Онирис долго рассматривала руку, любовалась узорами на сверкающем металле, скользила подушечками пальцев по суставам. Предсказание Девы-Волчицы сбылось: год назад для Эллейв сделали эту руку, которая работала на жидкой хмари. Сама хмарь приводилась в движение мысленными приказами, она была даже более отзывчива к мысленным импульсам, чем обычная. Она не покидала резервуаров и трубочек внутри руки, не просачивалась наружу, не требовала замены. Особое блестящее покрытие на поверхности руки предохраняло металл от разрушения водой, поскольку носительница протеза была моряком. На людях Эллейв чаще прятала его под перчаткой, а дома могла и так ходить.

Жидкую хмарь получали из обычной, воздействуя на неё очень высокой температурой, а потом резко охлаждая. Она конденсировалась в виде вязкой жидкости и оставалась в стабильном состоянии в герметично закрытых сосудах. Перейти обратно в летучий вид она могла при нарушении герметичности. Система трубочек внутри руки была весьма сложной, по ним жидкая хмарь циркулировала наподобие крови и «оживляла» руку. По чувствительности к мысленным приказам она могла сравниться с нервной тканью, поэтому быстродействие искусственной руки не отличалось от живой. Движения в суставах могли совершаться такие же, как у живой конечности, во всех направлениях, в том числе и вращательные. Конечно, протез был не таким гибким и пластичным, как настоящая рука, но все его движения в целом напоминали естественные.

Эллейв пришлось немало потренироваться, чтобы научиться пользоваться протезом. Раз за разом хмарь внутри трубочек всё лучше и быстрее взаимодействовала с её мозгом, она словно бы становилась продолжением её нервов, по которым шли приказы к движению. Сперва получалось неуклюже и медлительно, потом всё ловчее и быстрее. Импульсы от мозга хмарь улавливала зачастую даже лучше нервов, связь этого удивительного вещества с мозгом и способность «встраиваться» в тело, передавая живые и реалистичные ощущения, была невероятно высока — к примеру, эту её способность Онирис с Эллейв использовали для получения тончайшего чувственного наслаждения, превращая хмарь в «древо любви». А уж в чувственных удовольствиях качество ощущений играло ведущую роль! И хмарь справлялась с этой ролью великолепно. К ладони и внутренней стороне пальцев крепились подушечки из относительно мягкого и эластичного материала древесного происхождения наподобие каучука — для хорошего сцепления с предметами и предотвращения скольжения.

— Погладь меня ею, — попросила Онирис, закрывая глаза.

Эластичные подушечки искусственных пальцев коснулись её щеки, но не грубо, а очень бережно. Они не царапали, не причиняли боль, их поверхность была очень гладкой, но обладала эта рука и огромной силой. Эллейв могла ею сплющить кубок из металла, сжимая его пальцами. Удары меча или сабли искусственная рука также выдерживала превосходно, на ней даже царапин не оставалось. Тонкие и мелкие движения Эллейв тренировала, складывая фигурки из бумаги и вырезая из неё ножницами узоры.

Ниэльм от железной руки сразу пришёл в восторг, совсем не боялся её. Напротив, когда матушка Эллейв обнимала его обеими руками, одна из которых была холодной и жёсткой, он даже повизгивал и смеялся. То и дело он норовил подержаться за эту руку, а Эллейв тренировалась быть нежной, осторожно сжимая его пальцы. Поначалу это было непросто, требовалось очень тонко регулировать силу давления, чтобы хрупкие пальчики ребёнка не постигла участь расплющенного кубка. Эллейв очень боялась причинить ему вред.

— Золотце, тебе не больно? — спрашивала она обеспокоенно. — Я не слишком крепко жму?

Ниэльм мотал головой и улыбался от уха до уха. Ему нравились такие «тренировки». А если ему случалось ойкнуть, Эллейв тут же разжимала искусственную кисть, брала пальцы мальчика живой рукой, придирчиво изучала на предмет повреждений и покаянно целовала.

— Ох, милый, прости...

Впрочем, до повреждений дело не доходило, она ни разу ему даже синяка не поставила. А матушкина новая рука стала для Ниэльма чем-то вроде любимой игрушки, он даже засыпал с нею в обнимку, когда Эллейв читала ему перед сном. Конечно, он и сам давно прекрасно читал, но ритуал укладывания спать оставался священным. Иногда заменять Эллейв в этом ритуале приходилось Эвельгеру, ему мальчик доверял и очень полюбил его. Конечно, матушка Эллейв, будучи женщиной, нежность и ласку дарить умела лучше, да и её весёлое внутреннее дитя превосходно находило с Ниэльмом общий язык, но и с Эвельгером ему было хорошо — надёжно и спокойно.

Купаясь в море, Эллейв предпочитала руку беречь и всё-таки снимать, хотя та и была, по утверждению изготовителей, совершенно влагостойкая и водонепроницаемая. Но мало ли — штука дорогая и сложная, вдруг испортится? Эллейв выбирала перестраховаться. Кроме того, от воды на ней оставались солевые пятна, которые потом приходилось счищать. Для ухода за рукой изготовители подарили Эллейв бутылочку особой жидкости, которой следовало натирать протез пару раз в неделю и полировать мягкой тряпочкой: так к нему меньше приставала пыль и создавалась дополнительная защита металла от внешних воздействий. Также рекомендовалось избегать перегрева изделия на жарком солнце, тогда оно могло работать не совсем хорошо и плавно, механизмы заедали, но если прикрывать руку от лучей одеждой, всё было в порядке. В месте присоединения к культе у руки имелась мягкая прокладка, держалась она на теле удобно и прочно, не натирала.

Онирис прильнула к искусственной ладони щекой. От живой та отличалась лишь тем, что была жестковатой и холодной, но в нежности ничуть не уступала ей. Если Эллейв хотела придать руке тактильную чувствительность, она покрывала ладонь тонким слоем хмари, а ниточку от него направляла внутрь себя — так она могла, к примеру, ощущать тепло и мягкость кожи Онирис.

Вечером они, как всегда, собрались на веранде дома госпожи Игтрауд и слушали её чтение. Ниэльм заснул, и Эллейв унесла его домой. Он и сквозь дрёму ощущал твёрдое прикосновение искусственной руки и улыбался.

Мальчики были уложены, Онирис поцеловала Эвельгера и вышла с Эллейв подышать воздухом на балкончик.

— Даже не ожидала, что Ниэльму она будет так нравиться, — с усмешкой сказала Эллейв, немного вращая и двигая искусственной кистью, проводя пальцами по плечу жены. — Он просто пищит от восторга, для него это как забава.

— Вот и хорошо, — сказала Онирис. — Было бы хуже, если бы она нагоняла на него страх или неловкость.

Эллейв пощекотала ушко жены сперва дыханием, а потом и искусственным пальцем.

— А тебе как? Она не вызывает в тебе страх, не отталкивает?

Онирис вздохнула, прижалась к обнимающей её сзади супруге спиной, поймала её за протез, погладила его.

— Трудно сказать, что я чувствую. Нет, она не отталкивает, что ты! Это удивительное чудо.

Искусственные пальцы ловко сбежали вниз по её плечу, точно на клавишах играя, и ладонь осторожно легла на живот. Кто из этих двух малюток раньше был Теманью, а кто — Ронолинд? Пока неизвестно.

— Я узнаю её, по глазкам узнаю, — шепнула Эллейв. — Клянусь, у неё не будет больше причин бояться. Я сделаю всё, чтобы она была счастлива.