Доктор-пышка. Куплена драконом

33

Энари снова бледна, дыхание замедлено. Трогаю лоб — холодный. Странно. Алая медь, тис и фиолетовая соль должны были помочь… Неужели, пока меня не было, кто-то дал другое лекарство? Или очищенную воду? И то и другое могло усугубить и без того дрянную ситуацию.

— Ей хуже, — раздаётся голос Дараха.

Я смотрю в сторону: он, как всегда, стоит у окна.

— Но я дал те лекарства, что ты велела, — говорит он.

— А вы отходили от её кровати? Оставляли одну? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

— Нет, одну не оставлял. В комнате дежурил один из докторов матушки, — отвечает он коротко.

Тогда ясно, почему стало хуже. Я ещё раз бросаю взгляд на Дараха. Неужели он слепой? Совсем не видит, что виновата его матушка?

— Понятно, — бормочу я, не находя, что сказать. А что тут скажешь? Сейчас ляпну, и меня, как Виреса, отстранят от лечения.

Нет, здесь надо как-то по-другому действовать.

— Мне бы настой… — я запинаюсь, чёрт, слово вылетело. Как же они тут называют эту траву?..

Что-то на «о». Я беру запястье ребёнка и, пока измеряю пульс, пытаюсь вспомнить.

О-о-о, Господи, за что мне это! Визуально помню: красные такие ягоды, для улучшения кровотока.

— Ты там уснула, Софарина? — Дарах отходит от окна, обходит кровать и останавливается напротив. Теперь я могу рассмотреть его мертвенно-бледное лицо — хотя, признаться, красоту это ему не портит.

— Я? Нет… Вы хотя бы иногда спите? — спрашиваю.

— Сплю, — отвечает он. И я понимаю: врёт.

— Какой нужен настой?

— А… орханы, — наконец вспоминаю это чудо-название. Всё-таки сон урывками мешает соображать.

— Сейчас принесу, — говорит Дарах и выходит.

Я осматриваю тумбу рядом с девочкой. Три пузырька — те самые, что немного раньше принёс Дарах, по моему указанию. Рядом — стакан с неочищенной водой и серебряная ложка.

Наливаю немного воды, зачерпываю ложкой и осторожно подношу к губам Энари. Капелька скользит внутрь, часть вытекает, оставляя влажный след на подбородке.

Заканчиваю поить, снова считаю пульс. Он замедлился. Ребёнок стал ещё холоднее, но я чувствую: это не физическое, а магическое проявление.

— Что же с тобой делать? — задумчиво говорю вслух. — Как бы тебя согреть… Может, одеяла принести? Закутать?

Кожа бледная, почти прозрачная. Пальцы ледяные.

— Так нельзя, — шепчу. — Ты же замёрзнешь совсем.

Кладу ладонь на грудь ребёнка. Сердце бьётся слабо, неровно. Нет. Если я просто буду сидеть, она не доживёт до утра. И есть подозрение, что настой этой гадости — орханы — не поможет. Может, попробовать согреть магией?

Но память подкидывает весело потрескивающий ковёр в тронном зале, и ещё крышу курятника. Вздыхаю и переворачиваю руку. Огонь бывает разный, правда? Мне просто нужен жар.

Пробую сосредоточиться и вызвать в ладони не огонь, а сгусток магии, который мог бы стать этим жаром. Когда в руке вспыхивает золотистое, прозрачное нечто, я быстро крещусь и хватаю себя за запястье.

Боли нет. Не печёт. Просто приятное тепло, по моей коже бегут мурашки. Но магия быстро растворяется — на радостях я полностью теряю концентрацию. Отдохну и попробую обеими руками.

Дараха всё нет.

Снова сосредотачиваюсь. Вдох, выдох. Собрать тепло, удержать его, не дать вспыхнуть. Только жар. Теперь в каждой ладони рождается мягкое свечение, будто янтарная дымка. Я осторожно прикасаюсь к плечу девочки. Её кожа всё такая же холодная, но под пальцами что-то меняется, будто лёгкая дрожь поднимается изнутри.

— Та-а-ак, — шепчу я, смещаясь к груди, к сердцу. Свет дрожит, становится ярче. Мне кажется, я чувствую, как он уходит вглубь, как капля мёда, растворяющаяся в воде.

Сердце Энари бьётся чуть увереннее.

Только бы не сорваться, не перегреть. Пот скапливается у меня на висках, но я не останавливаюсь.

Дверь хлопает. Я не обращаю внимания. Тонкий золотой отблеск пробегает по моим пальцам, вспыхивает у сердца ребёнка и гаснет.

В этот момент я слышу у самого уха рык — не человеческий, звериный, низкий, срывающийся на хрип. Потом меня просто отрывают от девочки, резко, так что я даже вскрикиваю, и ставят на пол, как безделушку, которая ничего не весит.

— Ты что, идиотка?! Совсем с головой не дружишь?! — рычит Дарах.

В ушах звенит. Я отступаю, спиной упираюсь в стену.

Блондин нависает надо мной, глаза горят, дыхание сбито. В воздухе дрожит сила. Прежде чем я успеваю открыть рот, в его руке вспыхивает магия и с грохотом ударяет в стену рядом.

Камень трескается. Горячая волна задевает меня, будто по коже прошёлся раскалённый ветер. Я вздрагиваю, едва удерживаясь на ногах. И в этот миг понимаю, насколько Дарах опасен, когда теряет контроль.

— Её нужно было согреть, — выдавливаю я. — Пульс слишком медленный.

— Кто тебе дал право? — рявкает он. — Я учил тебя контролю, а не лечению огнём. Ты только перестала всё поджигать — и уже решила, что этого достаточно? С ума сошла?

— Я пыталась помочь.

— Ты могла её убить. — Дарах оборачивается к кровати.

Энари, к счастью, дышит ровнее.

— У тебя нет права рисковать жизнью ребёнка, Софарина. Поняла? Если ещё раз руки к ней потянешь без моего разрешения — умрёшь.

— Так переживаете? — прищуриваюсь. — Тогда, может, спросите у вашей матушки, чем она поит ребёнка и что подмешивает в её лекарства?

И только сейчас всё встаёт на место: обыск моей комнаты — её рук дело. Больше просто некому.

— Не смей… — он резко хватает меня за запястье, так что пальцы сводит болью.

— А зачем тогда она приказала обыскать мою комнату? Зачем велела забрать колбу с образцом того зелья, что я случайно вылила себе на платье? Весьма любопытного зелья, кстати, с очень интересными ингредиентами!

Блондин сжимает челюсти. Глаза темнеют, в их глубине вспыхивает синяя магия.

— Я сказал: не смей обвинять мою мать в том, чего она не делала.

— Вы слепы, — шиплю я в ответ.

— Папа?.. — раздаётся детский голос, и мы оба поворачиваем головы.