Древний знак

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ ПОЕДИНОК С РОСОМАХОЙ

На следующую весну обстоятельства заставили жителей стойбища Брата оленя сменить летнюю стоянку. Это повергло в отчаяние Чистую водицу: она всю долгую зиму думала о цветке, который укрыла от лютой стужи чумиком. Горе ее было так велико, что об этом знало все стойбище.

— Не придумаю, что и делать, — печально говорила мужу Сестра куропатки, — помешалась девчонка на этом цветке. В стойбище уже кое-кто болтает, что у нее рассудок помрачился.

Брат медведя, вытачивавший у костра в чуме цветок из оленьего рога, даже выронил из рук инструмент.

— Кто болтает такое? Назови! Я так огрею его, что болтун сам лишится рассудка.

Сестра куропатки готовила завтрак. Чувствуя на себе разгневанный взгляд мужа, она подула в костер, поправила котел на крюке и тяжко вздохнула:

— Я и сама замечаю, что Чистая водица какая-то странная. Совсем не похожа ни на одного из наших детей... Разве что на Гедду.

— Ну и пусть, пусть не похожа! Зато на меня как две капли воды похожа. Чистой воды. Потому и дали мы ей имя Чистая водица. Я тоже, понимаешь, какой-то такой... — Не найдя подходящего слова, Брат медведя сделал неопределенное движение рукой.

— Какой? Помешанный, что ли?

— Сама ты помешанная! Мечтательный я, задумчивый, вот какой! Такая же и Чистая водица...

— Души в ней много. Не помещается душа в ее хрупком теле.

— У меня тоже души на десятерых хватило бы. Но зато и грудь какая! — Брат медведя выпятил богатырскую грудь. — Другой ребенок уже давно бы забыл про тот цветок, а она помнит. Что же, запрягу четыре оленя и поеду прямо по бесснежной тундре на прошлогоднюю летнюю стоянку. И разберем с Чистой водицей тот самый чумик над цветком. Разберем и посмотрим... — После долгого молчания грустно добавил: — И ничего не увидим... И кто знает, что будет с Чистой водицей...

И тем не менее Брат медведя решил ехать с дочерью на прошлогоднюю стоянку.

— Заодно и стрелять научу. Братишки и сестренки ее ого как стреляют! А она и карабин в руках не держала...

Через сутки все стойбище провожало Брата медведя с его дочерью в необыкновенное путешествие.

К шеям всех четырех оленей подвесили колокольчики, ветви их рогов украсили разноцветными лентами. Подвесили колокольчик и на шею Сына (так теперь называли Белого олененка), повязали рожки его красной лентой. Чистая водица надела праздничные наряды, расшитые узорами, в косы ее вплели красные ленты. Брат медведя тоже разоделся как на праздник. Возбужденно пошучивая, он, однако, хранил на лице и таинственность, всем своим видом показывая, что затея его не такое уж и чудачество, которое может прийти лишь во взбалмошную голову.

И вот наконец тронулись олени. Побежал и Сын, привязанный поводком к нарте. Кричали дети изо всех сил, догоняя упряжку, махали руками взрослые.

Брат медведя погонял оленей и пел. Скрежетали по камням железные подполозки нарты, и олени, испуганные скрежетом, мчались еще быстрее. Но вот они постепенно успокоились, пошли ровнее, и Брат медведя, обняв дочь, весело спросил:

— Ну, радуется ли твое сердце?

— И радуется и печалится.

— Почему печалится?

— Все дети остались, а я поехала.

— Что ж, тут можно и попечалиться... Полюбуйся Сыном, смотри, какой он уже большой. Не отвязать ли его? Пусть бежит вольно, как бежит в сказке Волшебный олень... И приглядывайся к нему, внимательно приглядывайся, ты же знаешь, он у нас не простой олень...

Почувствовав волю, Сын помчался по тундре, оставляя далеко позади упряжку. И это был уже не олененок, а Волшебный олень с огромными рогами, на которые звезды садились, как птицы. Хранитель гладил его солнечными руками и размышлял о гонцах доброй воли:

— Я не очень помню, когда человек впервые приручил ходить в нарте оленя, да и не в этом суть. К счастью, бывало, что человек впрягал в нарту оленя или садился на коня, на верблюда и мчался к другому человеку, мчался к людям другого селения, другого края, другого государства. Есть такое высокое слово — миссия! И научилось в веках человечество ждать гонца доброй воли, ждать того, кому выпала честь быть душою порой воистину спасительной миссии. Не один раз бывало в веках, что с проявлением доброй воли такой миссии прекращались войны, объединялись усилия многих людей против общей беды. Люди в стойбище, провожавшие дочь и отца в путь, не очень понятный для них, сначала посмеивались, потом все-таки призадумались. Да, они знали, что чудаковатый человек Брат медведя решил позабавить свою дочь — странное дитя не от мира сего — и уехал на прошлогоднюю стоянку, где рос когда-то цветок, которым бредила всю зиму девочка. Что ж, таким вот родился этот добрый человек. И люди, глядя на него, думали: кто знает что именно кроется в его чудачестве? Не знаменье ли это к добру? Так пусть же, пусть оно сбудется...

Не вышло ли так, что отец и дочь тоже составили какую-то особую миссию — миссию доброжелательства? К кому направилась эта миссия? Вероятно, к каждому сущему на земле, кому дорого человеческое доброжелательство. Да, я, Хранитель, свидетельствую, что Брат медведя готов явиться в очаг каждого, кто умеет радоваться гостю: мол, здравствуй, человек, здоровы ли дети твои, нужно ли тебе мое участие? Мол, у меня наготове шутка, которой я очень хотел бы тебя развеселить, если грустно тебе. У меня наготове косторезные инструменты, я хотел бы изготовить для тебя амулет. Пусть хранит тебя тот амулет от возможного злого начала. Меня называют Братом медведя, но это не значит, что я не могу быть твоим братом. Искренне признай во мне брата, и я тебе отвечу тем же. А дочь мою я сам назвал Чистой водицей. Мне кажется, что любой ребенок чем-то похож на чистый родничок, который бьется в сердце каждого, кто любит детей. А кто не любит детей? Впрочем, есть, есть и такие, которые только собственному ребенку и являются отцом или матерью. А этого мало. Если любить лишь собственных детей, а к другим не иметь доброго сердца — значит, не быть истинным отцом, истинной матерью.

Вот какое движение души и мысли я, Хранитель, угадываю в Брате медведя. Нет, он едет не просто к прошлогодней стоянке стойбища, он едет к каждому доброму человеку на земле, едет к самому человечеству, которое дочь его себе представляет в образе великана. Я, Хранитель, свидетельствую — эта девочка прониклась высокой любовью к воображаемому ею великану, а также прониклась тревогой за него и состраданием к нему. Конечно, это очень наивное детское представление о человечестве как об одном существе, испытывающем лишь тоску, страх и растерянность. Но мыслимо ли ребенку представить себе многоликий образ человечества? О, как много в образе этом такого, о чем она понятия не имеет, и прежде всего воли и силы к собственному спасению. Да, есть, есть в нем такая сила и воля, есть! Однако Чистая водица с ее удивительно светлой и доброй душой угадывает то, о чем нельзя не задуматься: по пятам великана крадется росомаха какого-то страшного неблагополучия в мире. И Чистая водица говорит себе: надо прогнать росомаху. Но кто это сделает? Она, Чистая водица, способна лишь на одно: пойти навстречу великану и подать ему руку, чтобы вывести его из узкого горного ущелья в светлую долину, залитую солнцем, вот в такую долину, где рос ее цветок. Росомаха не любит простора, не любит солнечного света, росомаха, вероятно, не любит цветов... Вот так думает Чистая водица.

Да, я, Хранитель, свидетельствую, что Чистая водица едет на Волшебном олене с доброй миссией спасения великана, едет с доброй надеждой, что великан благополучно выйдет именно в ту долину, где рос и должен был расти и нынче, и завтра, и вечно ее цветок, которого не любит росомаха, — уродливое боится прекрасного. Вот, вот с какой миссией едут отец и дочь на Волшебном олене! Именно на Волшебном олене, хотя он не везет нарту, а бежит и бежит по солнечной долине, куда боится вступить росомаха...

Обо всем этом свидетельствую я, Хранитель. Я понимаю себя как разумное начало, как волю к жизни, как людскую историческую память, как сказочное нечто, которое часто является сутью многих истинно добрых реальных человеческих поступков, — так мне ли не знать, в какой путь отправился со своей дочерью Брат медведя?

Хранитель исчез. А Сын стал просто оленем и помчался по тундре, оставляя далеко позади себя упряжку. Звенел колокольчик, и Сын чутко прислушивался к его звону, и ему казалось, что это звенит его кровь, звенит все его существо от восторга, какой бывает лишь при стремительном беге.

Не скоро Сын унял свой бег, постоял, переводя дыхание, и помчался назад, навстречу бегущей упряжке.

— Ну вот, ты и вернулся вовремя, — сказал благодушно Брат медведя. — Нам пора и отдохнуть.

Брат медведя выбрал для отдыха ровное место у небольшого озера, где было много травы, выпряг оленей, отпустил пастись. Чистая водица побежала к озеру, напилась воды, зачерпывая ладошками, освежила лицо и рассмеялась от счастья. Она долго осматривалась вокруг и вдруг, заметив в траве цветок, побледнела и медленно пошла к нему, словно боялась, что цветок примерещился ей и потому в любое мгновение может исчезнуть. Она подошла к цветку с расширенными, изумленными глазами, медленно опустилась на колени в траву и тихо сказала:

— Это, значит, ты... ты и есть сын того цветка, я сразу тебя узнала.

Девочка поднялась, внимательно вгляделась в траву и увидела еще несколько цветков, а потом еще и еще.

— О, как много у тебя детей! — воскликнула она, обращаясь к тому прошлогоднему цветку, который все время жил в ее памяти.

Это было для Чистой водицы поразительно: не один, не два, а много, много цветов; вот бледно-розовый, вот синий, желтый и совсем-совсем белый, как пух лебедя. И тут уже не выдержала Чистая водица, закричала:

— Папа! Беги сюда! Беги скорее! Ты посмотри, что я нашла.

По-медвежьи ковыляя, Брат медведя подбежал к дочери. Чистая водица предупредительно вскинула руку:

— Осторожней! Тут дети...

— Какие дети, птенцы, что ли?

— Да нет, дети нашего цветка.

Брат медведя всмотрелся в траву, и лицо его стало непостижимо похоже на лицо дочери.

— Удивительно, — наконец тихо промолвил он. — Как я не заметил их сразу...

Плыло над островом солнце, и казалось, плыл сам остров в солнечном мареве. Садились на озеро и снова взлетали утки, гуси, лебеди. Птицы еще не начали менять маховые перья. Крики их наполняли души отца и дочери ощущением праздника. Брат медведя был мастер подражать птичьим крикам, чем приводил в восторг свою дочь.

— А ну, покрякай по-утиному.

— Э, по-утиному кто не сможет. Ты вот попробуй по-лебединому.

Приложив рупором руки ко рту, Брат медведя закрыл глаза, настраиваясь, и запел: «Куги‑и‑и, куги‑и‑и, куги‑и‑и». И лебеди чистосердечно приняли поклик, поплыли всей стаей к берегу, медлительные, величественные.

Налюбовавшись лебедями, Брат медведя принялся запрягать оленей, чтобы продолжить путь. Чистая водица тем временем прощалась с каждым из цветков.

— До свидания, Брат солнца. До свидания, Брат звезды постоянства. И с тобой прощаюсь, беленький цветочек — Брат лебедя... Пусть зреют в вас зернышки. Пусть ветер разносит их во все стороны. Будущим летом я увижу ваших детей...

И снова мчалась упряжка по бесснежной тундре, подминая траву. Прошло еще много часов, и путешественники наконец прибыли на место прошлогодней стоянки. Не выпрягая оленей, Брат медведя оглядел круглые проплешины в редкой траве. Их было ровно столько, сколько возвышалось здесь прошлым летом чумов. Чистая водица угадала место своего чума, подняла ржавую консервную банку, покрутила ее в руках, будто что-то припоминая, бросила наземь. Но ее поднял Брат медведя, сунул под шкуру, устилавшую нарту.

— Ну что ж, поедем к нашему чумику над цветком, — торжественно объявил он. — Тут, как ты помнишь, недалеко. Вон у того холма, на котором торчат камни. Там и распряжем оленей, поставим палатку, заночуем.

— Можно я пойду пешком, как ходила в прошлое лето к моему цветку? — почему-то очень робко спросила Чистая водица.

— Конечно, можно. Иди. А я тут соберу кое-что из прошлогодних обломков для костра. Будем кипятить чай.

Сначала Чистая водица шла медленно, потом побежала так, что развевались на ветру красные ленты в ее косичках.

Но вот она остановилась, словно споткнувшись, и долго стояла, прижав руку к гулко бьющемуся сердцу. Нет, она еще не видела отсюда, как выглядит чумик, он пока лишь стоял в ее памяти. Да возможно, уже и нет его, возможно, ветром сдуло, весенним паводком смыло.

И снова Чистая водица несмело сделала шаг, другой, третий. Она то улыбалась, то словно бы намеревалась заплакать. Наконец успокоилась и пошла чуть ли не с той уверенностью и отрадой, с какой ходила сюда прошлым летом.

И наконец-то чумик. Верхушка его сбилась набок. Но он стоял и хранил в себе тайну удивительного цветка. Чистая водица подошла вплотную к чумику, медленно опустилась на колени, подняла один камушек, второй, из которых когда-то выкладывала защитные круги. Погладила шершавую крышу чумика из нерпичьей шкуры, потрогала палочки, торчавшие из покосившейся верхушки. Дождалась отца.

— Разбери чумик ты, — едва слышно прошептала Чистая водица.

— Мы сделаем это вместе! — таинственно сказал Брат медведя. — Ну, помогай мне...

Медленно отец и дочь поднимали шкуру покрышки чумика. И вот открылось то место, где прошлым летом рос цветок. Здесь было круглое влажное пятно. И в самом центре пятна лежал увядший, почти уже истлевший стебелек. Да, это именно то, что было когда-то цветком. Чистая водица нагнулась над стебельком, подышала на него. Опустился на колени и Брат медведя, наклонился, чтобы подышать на стебелек. Отец и дочь столкнулись головами. Какое-то время они почти испуганно смотрели друг другу в глаза, потом робкая улыбка тронула их лица. Улыбка у того и другого оживала, как должен был бы ожить от их дыхания цветок, и вот наконец они оба тихо засмеялись. И это было похоже на спасение. Чистая водица облегченно вздохнула и сказала:

— Мы все-таки его увидели. Это ничего, что он лежит на земле. Я все равно вижу в памяти, как он цветет. Я сейчас пойду и посмотрю кругом, нет ли где поблизости его детей...

— Вот и заговорила мудрость в тебе! — бурно одобрил намерение дочери Брат медведя. — Иди поищи его детей, а я распрягу оленей, разожгу костер и вскипячу чай...

И только сейчас отец и дочь почувствовали, что кто-то за ними пристально наблюдает. Они оглянулись и увидели Сына.

Долго бродила Чистая водица по траве, но нигде не заметила ни одного цветка. Подошла к отцу, который устанавливал палатку, промолвила грустно:

— Странно, здесь нет его детей...

— Что ж, твой цветок послал своих детей искать лучшие места. Отдохни. Сейчас будем есть и пить чай.

Когда палатка была установлена и закончен поздний обед, по времени больше похожий на ужин, Брат медведя сладко потянулся и признался дочери, что хочет спать. Мягко светило солнце круглосуточного дня, мирно паслись олени, привязанные на всю длину арканов.

— Спи. А я постерегу оленей, — с серьезностью взрослого человека сказала Чистая водица.

— Нет, сначала я поучу тебя стрелять.

Брат медведя вытащил из-под шкуры на нарте пустую консервную банку, показал на маленький кружочек в самом центре донышка:

— Вот сюда я должен попасть.

Установив банку на холмике у норы суслика метров за сто от палатки, Брат медведя вскинул карабин и в то же мгновение выстрелил. Банка слетела с холма. Чистая водица подбежала к холмику и закричала, подняв банку:

— Попал! В самую середину. Значит, ты не хвастун.

— Ого! Ну и сказала! — почти обиженно проговорил Брат медведя. — Установи банку на прежнее место. Сейчас будешь стрелять ты.

Долго и терпеливо объяснял он дочери, как обращаться с карабином. Чистая водица слушала отца рассеянно, думая о чем-то своем.

— Может, не надо? — решил было отступиться Брат медведя. — Может, в другой раз?

Чистая водица какое-то время колебалась и вдруг сказала решительно:

— Учи. А то все дети умеют, а я не умею.

Пять раз выстрелила Чистая водица, но в банку не попала. На шестой это ей все-таки удалось. Поморщившись от боли в плече, она побежала к холмику и принесла банку, с гордостью протянула отцу. Брат медведя восхищенно зацокал языком.

— Все! Теперь ты настоящая дочь нашего племени! Хватит на сегодня. Я, пожалуй, посплю. Если что, стреляй в воздух, возможно, это меня разбудит...

Чистая водица засмеялась, и, с трудом забросив тяжелый карабин за плечо, медленно пошла к холму, увенчанному острыми зубцами огромных камней. Поднялась на холм, оставив карабин внизу, долго смотрела в морскую даль, туда, где море становилось небом. Проследив за вереницей лебедей, она спустилась с холма и вдруг у подножия увидела один-единственный цветочек, хилый, с кривым стебельком. Чистая водица упала перед ним на колени, тихо сказала, как живому существу:

— О, какой ты крошечный! И совсем слабый... Ну ничего, сейчас водички принесу, полью тебя из чайника.

Закинув карабин за плечо, Чистая водица пошла к палатке, но увидела Сына.

— Иди-ка сюда. Ну, ну, иди, иди. Я тебе кое-что покажу.

Сын направился к девочке. И вдруг замер, глядя куда-то вверх. Чистая водица проследила за его взглядом и увидела между камней росомаху. Сжав неуклюжее тело в тугой комок, росомаха готовилась к прыжку. Побаивалась росомаха запаха, исходившего от предмета за спиной девочки, от предмета, который, как ей уже давно запомнилось, исторгает огонь и смерть.

Чистая водица наконец опомнилась, вскинула карабин, пытаясь навести его на росомаху. И едва росомаха взметнулась, как девочка выстрелила не целясь. И рухнула росомаха наземь, перевернулась через голову на спину. Судорожно вздрагивали ее раскинутые лапы, и жутко скалились зубы, и вырывался из ее пасти хрип.

Чистая водица закричала, бросилась к Сыну, и они побежали прочь. Сын приостановился, подождал Чистую водицу, тревожно хоркнул, как бы поторапливая подругу поскорее убежать от проклятого места.

Брат медведя в это время сладко похрапывал в палатке и чему-то улыбался, и даже залп из сотни карабинов не смог бы его разбудить. Проснулся он оттого, что его тормошила дочь и что-то кричала. Какое-то время он собирал силы, чтобы прогнать остатки сна, потом вскочил, прижал к себе Чистую водицу, ощущая, как сотрясается все ее худенькое тело.

— Что с тобой, кто тебя испугал?

— Кажется, росомаха, — наконец смогла вымолвить Чистая водица. — Я убила ее! Сначала показалось, что это злой дух...

— Понимаю, понимаю, — ласково успокаивал дочь Брат медведя. — Я в детстве, бывало, тоже сказок наслушаюсь, а потом куда ни гляну — мерещатся злые духи...

— Не мерещится! — воскликнула Чистая водица. — Вон там лежит... убитая росомаха. Я выстрелила...

— Ты стреляла? Ну и выдумщица.

Где-то совсем рядом, тревожно хоркая, бегал Сын. Брат медведя вышел из палатки, упрекнул олененка:

— Ну что ты мечешься!

Однако и остальные олени вели себя беспокойно, казалось, что они вот-вот оборвут арканы, на которые были привязаны.

— Да что с ними? — недоумевал Брат медведя.

— Боятся росомахи, — на этот раз неправдоподобно спокойно сказала Чистая водица и пошла к холму не оглядываясь.

«Нет, с ней и в самом деле что-то происходит непонятное», — пугаясь своей мысли, думал Брат медведя, идя вслед за дочерью... У холма он остановился, даже попятился: перед ним действительно лежала росомаха. Проморгавшись, Брат медведя осторожно подошел к поверженному зверю. Толкнул его ногой, присел на корточки и неспешно, стараясь снять с себя напряжение, закурил трубку. Он долго курил, наконец сказал:

— Да. Это росомаха. Та самая, которая разорвала Дочь снегов. И не только ее. Уж я-то знаю... Как же это ты? Смотри-ка, прямо в грудь, даже в сердце. Откуда она прыгнула?

Девочка молча показала на камни.

— А ты где была?

Сделав несколько шагов, Чистая водица тихо произнесла:

— Кажется, здесь.

— И что же... она прямо на тебя прыгнула?

— Кажется, на Сына.

— И Сын был здесь? — Брат медведя медленно покачал головой и добавил словно только для себя самого: — Страшно и подумать, что было бы, если ты промахнулась...

Брат медведя вытащил нож, попробовал острие на ноготь.

— Сейчас я сдеру шкуру с этой вонючки. Пусть все узнают, какая у меня бесстрашная дочь!

Чистая водица болезненно морщилась, все еще не решаясь подойти вплотную к росомахе.

— Что ж, сейчас я ее облуплю, как суслика. Сначала оленей перевяжу, пусть пасутся на новом месте. Пойдем, доченька. Ты уж прости меня, что я тебе, болван такой, не поверил.

— Нет, ты умный! Все говорят, что ты умный!

Брат медведя самодовольно улыбнулся:

— Все говорят? Что ж, это хорошо... Люди думали, что мы просто сумасшедшие. Поехали в такую даль по бесснежной тундре. А мы сделали дело. И еще какое дело! Весь остров об этом будет сто лет вспоминать...

Прибыли путешественники в родное стойбище на третьи сутки. Шкуру росомахи вместе с ее головой Брат медведя привез в брезентовом мешке. В пути он так мечтал удивить все стойбище! Вывалит шкуру из мешка на землю и скажет: «Вот она, проклятая росомаха; смотрите!» О, что тут будет! И когда все узнают, что росомаху убила Чистая водица, то половина стойбища, та самая, которая состоит из болтунов, лишится дара речи... Брат медведя мысленно хохотал, представляя себе, как вытаращит глаза, допустим, Брат орла.

Однако все произошло иначе. Не оказалось в стойбище молодого пастуха: он пас оленей. Но зато чего уж никак не ожидал обладатель шкуры росомахи, так это увидеть колдуна. «Вот это да‑а‑а! — мысленно воскликнул Брат медведя. — Придется шкуру росомахи пока припрятать. Взбесится колдун! Ведь он объявил росомаху Дочерью всего сущего...»

Лаяли собаки, встревоженные запахом росомахи, чувствовали этот запах и люди.

— Что в твоем мешке? — спросил колдун и поморщился.

— Ничего особенного, — несколько растерянно ответил Брат медведя, предупреждая взглядом дочь: мол, не проговорись.

Но девочка громко и четко сказала:

— Я убила росомаху. В мешке ее шкура.

Брат луны подошел к мешку, как-то почти болезненно принюхался и вдруг вытряхнул из него шкуру. Чуть приподняв мертвую голову росомахи, колдун сказал с непонятной усмешкой:

— Да, это именно Дочь всего сущего. — Перевел тяжкий взгляд на Брата медведя. — Если убил ее ты...

— Я, я убила ее! — прервала колдуна Чистая водица. — Отец, скажи правду... Мне никто не поверит.

Жители стойбища недоуменно переглядывались, как бы желая спросить друг у друга: возможно ли это, не нашло ли и вправду на девочку помрачение? Чистая водица все это видела, и обида все больше искажала ее лицо. А потом она безутешно заплакала:

— Почему, почему никто не хочет мне верить...

— Я, я верю! — вдруг громко воскликнул Брат оленя и, подойдя к Чистой водице, вытер ее слезы. — Не плачь. Я верю...

— Ну что ж, теперь верю и я, — неожиданно спокойно сказал Брат луны. — Да, именно все так и было. — Долго смотрел он на Чистую водицу, которую обнял Брат оленя, прижимая к груди. — Посмотри мне в глаза и выслушай внимательно. Ты не убила росомаху, ты лишь приручила ее. — И после долгого молчания добавил загадочно: — Однако пройдет время, и Дочь всего сущего приручит тебя...

Подбежав к девочке, Сестра куропатки взяла ее за руку, горестно приговаривая:

— Идем, идем, бедняжка моя, что тебе пришлось пережить. И зачем я тебя отпустила...

Сестра куропатки скрылась с дочерью в чуме. Вслед за ними бросились все дети.

Колдун долго молчал, погруженный в себя, потом резко повернулся к Брату медведя, приказывая:

— Сверни шкуру и спрячь в мешок. Она моя...

— Ну что ж, если гость напрашивается на подарок, тут никуда не денешься, надо дарить. — Брат медведя свернул шкуру, засунул ее в мешок. — Вот и все. Получай подарочек. Можешь сделать чучело и спать с ним как с женой...

Колдун не слушал Брата медведя, снова погружаясь в себя. Был он недоступным и непроницаемым в своей гордыне. Но вот он вернулся из мрачного мира своей отрешенности и спросил:

— Чучело, говоришь? Кажется, так прозвучал твой совет?

— Да, да, чучело! Бери! А я сейчас пойду мыть руки. Два куска мыла не пожалею. Нет, три куска! — Брат медведя пнул брезентовый мешок со шкурой. — И мешок тебе подарю. Все равно он теперь никуда не годится.

Колдун вдруг заулыбался, будто это был самый счастливый миг в его жизни, и сказал:

— Благодарю за бесценный подарок! Считайте, что росомаха уже сидит на спине белого оленя... Она остановит его безумный бег к солнцу. К тому солнцу, каким вы его понимаете. Истинное светило не впереди, а позади. Идти к нему назад — это и значит идти вперед...

Слушая колдуна, Брат оленя все ниже и ниже клонил голову и вдруг начал смеяться, сначала тихо, потом все громче. И это оскорбило колдуна.

— Ты чему смеешься? Я не прощу тебе этого! — закричал он. — Я вызываю тебя на поединок! Завтра будем метать арканы до тех пор, пока кто-нибудь из нас не накинет петлю на шею другого...

— Что ж, я принимаю вызов, — без ожесточения, скорее даже грустно сказал Брат оленя.

Взвалив мешок со шкурой росомахи на спину, колдун пошел прочь.

Брат оленя смотрел ему вслед и думал о Чистой водице. Он понимал, что девочка перенесла потрясение и потому, пожалуй, нуждается, чтобы ее успокоили, и это предстоит сделать именно ему, человеку от солнца. Жители стойбища разошлись по чумам, рядом с Братом оленя осталась только его жена. Присев на нарту, она спросила:

— Ты думаешь, что росомаху убила все-таки Чистая водица?

— Да.

— Я боюсь за нее.

— В детстве я был такой же. Старухи говорили... он не слишком задержится на этом свете, глаза его уже видят долину предков, в них покой страны печального вечера. А я вот уже сорок один год живу и надеюсь прожить еще столько же.

— Ты и вправду будешь сражаться с этим сумасшедшим?

— Буду.

— Я не позволю!

Брат оленя повернулся к жене, усмехнулся.

— Я не могу тебе уступить. Кое-кто подумает, что колдун меня устрашил. Да и пусть повеселятся люди. Давно не приходилось им видеть ничего подобного.

Отходило ко сну стойбище. Перестали лаять собаки, которых так раздразнил запах росомахи. Они сидели на задних лапах и неподвижно смотрели в какую-то запредельную даль и, словно зачарованные только для них доступными видениями, никак не могли догадаться, что им не десять тысяч лет от роду...