Древний знак

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ЖЕНЩИНА ДАЕТ ГРУДЬ ОЛЕНЕНКУ

Сестра горностая уснула, как показалось Брату оленя, глубоко и безмятежно. Затихло и стойбище, даже собаки умолкли. Можно было бы уснуть и Брату оленя. Но там, в горном распадке, олени...

И все-таки Брат оленя погружается в дрему. Мерещатся тени пробегающих от скалы к скале волков. Тени. Вселяющие суеверный страх тени. Они пришли в сознание с детства из сказок, легенд и поверий. Они не дают уснуть Брату оленя. Они, тени эти, пока не сон, а воображение, тревога неусыпного сознания, которое всегда помнит: олени есть олени.

Осторожно поднялся Брат оленя, нащупал одежду. Сестра горностая дышала глубоко и ровно. Пусть спит. Теперь все обойдется. Люди, которых мучил злой дух Оборотень, обессилели, забылись в ночном сне. Теперь их не разбудит даже вой волков и бешеный топот испуганных оленей. Оборотень превратил их в бесчувственные камни, у которых нет ни тревоги, ни стыда, ни совести.

Нащупав в темноте чума на перекладинах аркан и карабин, Брат оленя потихоньку вышел, прикрыв за собой вход. Постоял, наклонив ухо к входу: не проснулась ли жена? Разомлевшее в тепле лицо обожгло холодом морозной ночи. Тихо было кругом. Лишь издалека, где паслось стадо самцов и молодняка, доносился топот оленей, сухой костяной перестук касающихся друг о друга рогов; в той стороне мгла подлунного мира была особенно густой: олени, добывая ягель из-под снега, взбивали тучи снежной пыли. Со стороны горного распадка, где находились важенки с оленятами, не доносилось ни звука, все еще осторожны они в своих движениях, греют телят лежа.

Брат оленя, надев через плечо собранный в кольца аркан, пошагал в горный распадок. Привычно отыскав на небе Звезду постоянства, он перевел взгляд на луну, на Млечный Путь, понимаемый здесь как бесконечное стадо звездных оленей, и определил, что в подлунном мире сейчас как раз ровно полночь. Студено лучится Звезда постоянства, вокруг которой вращается все сущее в небесном мире. Брат оленя, как и все его соплеменники, поклонялся этой звезде за то, что она своей неподвижностью во вращающемся звездном мире давала представление о четырех направлениях земного пространства, о времени суток; а еще за то, что она внушала человеку своим постоянством веру не только в надежность мироздания, но и в незыблемость порядков в земном мире, на острове, в его чуме, наконец, в его душе; пусть на деле это не всегда бывает так, зато Звезда постоянства — это не выдумка, вот она, над твоей головой, уж у нее-то отменный порядок в ее звездном хозяйстве. Призывно лучится Звезда постоянства, как в чистом озере отражается в душе Брата оленя, он видит ее в себе и надеется на твердость свою, на силу свою, на благосклонность всего доброго в мире к его судьбе, в которой так много значит Сестра горностая.

Едва Брат оленя начал спускаться в горный распадок, как навстречу ему из-за гряды камней вышел молодой пастух — Брат орла. Чем ближе подходил он, тем неувереннее был его шаг, наконец он остановился и сказал, опуская голову:

— В стаде беда. К важенкам прорвалось десятка два самцов из общего стада. Пока мы их выгоняли... подкралась росомаха...

Брат оленя схватил пастуха за плечи.

— Ну! Договаривай...

— Дочь снегов защищала Белого олененка, погнала росомаху прочь. Но вонючая затаилась в камнях и прыгнула ей на спину...

— Ну?!

— Нет теперь Дочери снегов. Росомаха разорвала ее вон на той стороне... на самой вершине... у каменного великана.

Брат оленя смятенно смотрел на высокий камень, торчащий столбом, на который показывал пастух.

— Ну а Белый олененок... что с ним?

— Остался цел.

— Где Брат медведя?

— Преследует росомаху.

— Вы, наверное, нахлебались бешеной воды?! — дал волю ярости Брат оленя.

— Нет, клянусь, нет! Никто из нас даже не понюхал флягу...

Брат оленя погрозил арканом:

— Зато понюхаете вот это!..

Пастух обиженно отвернулся.

— Где Белый олененок? Покажи. Скорей! Голодный, он может замерзнуть.

Белый олененок стоял понуро за камнем, широко расставив ножки. Увидев пастухов, он едва-едва поднял голову и, казалось, по-человечески застонал. Брат оленя упал перед ним на колени, оголенной рукой обтер его заиндевелую мордочку. Белый олененок ткнулся в ладони человека влажным от дыхания носиком, обессиленно подогнул ножки, дрожа всем телом. Брат оленя схватил его на руки, прижал к груди, приказал пастуху:

— Скорее ставь палатку! Разжигай примус.

Положив на шкуры в палатке олененка, Брат оленя сам принялся лихорадочно разжигать примус.

— Как долго олененок без молока?

Сын орла посмотрел на ручные часы:

— Чуть больше часа. Ни одна из важенок не подпустила к себе сироту... Мы надеялись на Серую олениху, но и она не подпустила чужого.

— Побудь с олененком, а я поищу ему вторую мать. Ничего, приучим!

Брат оленя бродил среди важенок и телят, поглядывая на склоны горного распадка: не крадутся ли волки? Фыркали, отбегая в сторону, важенки, увлекая за собой оленят, подозрительно косились на человека, томимые ревностью и страхом за своих детенышей. Брат оленя остановился у важенки по имени Серая. Олениха крупная, сильная, отелилась второй раз, теперь была у нее телочка. Заслышав шаги человека позади себя, Брат оленя повернулся и, к своему изумлению, увидел Сестру горностая.

— Ты?! Почему не спишь?

Сестра горностая ощипала опушку малахая от инея, тихо сказала:

— Проснулась, а тебя нет. Страшно стало. Какое-то дурное предчувствие сдавило сердце...

— Что ж, предчувствие тебя не обмануло. Росомаха убила Дочь снегов.

Вскрикнув, Сестра горностая прикрыла рот рукавицей.

— Где олененок?! Жив?!

— Жив. Вон там, в палатке.

Сестра горностая забралась в палатку, бросилась к олененку, у которого закатывались глаза и был закушен язык... Увидев растерянное лицо Брата орла, закричала:

— Что же ты сидишь?! Видишь, олененок умирает!

Развязав тесемки своих меховых одежд, Сестра горностая обнажила грудь. Шершавый язык олененка коснулся соска женщины. На мгновение память его прояснилась, и он представил себе то единственно родное существо, которое было его матерью. Но он уже почти умирал, а у женщины не было молока. И все-таки что-то ему помогло сделать огромное усилие, глубоко вдохнуть спасительный воздух. Если бы не этот глоток воздуха, он, наверное, умер бы.

В палатку, чуть приоткрыв вход, заглянул Брат оленя.

— Я боюсь, он умрет! — в отчаянии воскликнула Сестра горностая. — Я же не кормящая мать, у меня нет молока...

— Беги в стойбище! — приказал пастуху Брат оленя, — Принеси соли.

Казалось, целую вечность спасала Сестра горностая олененка, поднося к его рту грудь. Олененок надеялся на спасительный глоток молока и в борьбе за собственную жизнь пытался добыть его, чего бы ему это ни стоило. Когда прибежал пастух, Брат оленя сказал жене:

— Разведи в чайнике соль, а я поищу ему кормилицу.

Упираясь, храпела заарканенная Серая олениха, испуганный, тревожно хоркал ее родной олененок. Вот важенка уже у самой палатки. Брат оленя передал конец аркана пастуху, отвязал от пояса кожаный туесок, наполнил его соленой водой. Обычно пастухи наполняют туесок мочой, таким образом приваживая к себе оленей. Протягивая туесок оленихе, Брат оленя ласково уговаривал ее успокоиться. Почуяв соль и мирную речь человека, важенка перестала бояться. Брат оленя все ближе подносил к ней туесок. Он знал — самых диких оленей можно покорить, если умело использовать их неутолимую потребность в соли. Еще издавна люди приметили, как олени грызут солончаки в тундре, грызут снег, пропитанный мочой, порой ловят в снегу леммингов, чувствуя в их крови соль, пьют морскую воду — так они утоляют вечный соляной голод.

Заметив, что человек выплеснул содержимое туеска у палатки, важенка, забыв всякий страх, подбежала к соленому снегу, принялась жадно грызть его. И тут ее взору предстала голова того самого олененка, которого ей уже недавно подсовывали. Но что за чудо, теперь его голова пахнет солью! И Серая олениха принялась лизать голову олененка, с каждым мгновением все самозабвеннее. А люди, хитрые люди все больше и больше высовывали из палатки олененка, у которого и спинка и бока тоже оказались солеными. И лизала Серая олененка, постепенно проникаясь к нему материнской нежностью. Олениха лизала приемыша, а собственный олененок все тыкался ей в вымя. Но вот и приемыш уже оказался у ее сосков.

Люди улыбались: они помогли оленихе сотворить добро. Так прошла ночь, наступило утро. Люди смотрели на солнце, на горы и соотносили свою душу с порядком самого мироздания. И вдруг они заметили, как вдали, где торчал единственный камень, у которого росомаха задрала олениху, вспыхнул огонь костра.

— Это опять колдун, — сказал Брат медведя.

— По-прежнему смотрит на юг, в сторону Большой земли и ждет, — тихо промолвила Чистая водица.

Никто не заметил, когда она здесь появилась, и никто не удивился: в стойбище Брата оленя давно привыкли, что эта девочка больше времени проводила со взрослыми, чем с детьми. Смотрела Чистая водица на колдуна и не по-детски морщила лоб в тягостном недоумении. Она плохо себе представляла, чего именно ждет колдун, но душевное напряжение не покидало ее, она словно бы старалась во что бы то ни стало противостоять колдуну, от которого ничего хорошего ждать невозможно. В личике ее, в ясном, чистом личике детское неуловимо переливалось в нечто вечное: такое можно увидеть разве что в лике Брата совы — казалось, ему было столько лет, сколько сугробов в тундре, которые уходили в бесконечную даль. Выражение человека не от мира сего в личике Чистой водицы заставляло порой взрослых в ее присутствии затихать с невольной робостью, словно они вдруг оказывались один на один перед какой-то тайной. Даже отец Чистой водицы и мать иногда предупредительно вскидывали руку, заставляя приумолкнуть своих многочисленных детишек, и указывали глазами на нее, на самую младшую их дочь (после нее родилось еще трое, но все они были мальчишками), дескать, не мешайте ей досматривать, словно сон, то, что способна видеть только она.

Вот и сейчас Брат медведя чуть кивнул головой в сторону дочери и тихо сказал, ни к кому непосредственно не обращаясь:

— Она слышит, наверное, о чем думает колдун.

В голос свой Брат медведя как бы на всякий случай вложил самую маленькую долю усмешки, надеясь, что детское в дочери победит и она его слова примет за шутку. Но Чистая водица ответила внятно и очень серьезно, не меняя позы и все так же не отрывая взгляда от далекого костра:

— Да, слышу. Колдун призывает росомаху напасть на Белого олененка. — И вдруг уже совсем по-детски добавила, смеясь и в то же время страдая оттого, что допустила оплошность, испугав своими словами взрослых: — Я пошутила. Колдун, наверное, еще и знать не знает, что у нас родился такой олененок...

И тут же бросилась Чистая водица к Белому олененку, чтобы обнять его. И можно было подумать, что олененок только того и ждал и что он готов был рассмеяться так же радостно и чистосердечно, как смеялась эта удивительная девочка.