Древний знак

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ ВОРОТИСЬ, ВОЛШЕБНЫЙ ОЛЕНЬ

А Брат оленя, Брат медведя и Ялмар Берг хоронили Сына всего сущего. Они отвезли его на гору, положили головой к восходу. Брат оленя долго настраивал себя на то, чтобы произнести заклятье перед тем, как приложить к голове оленя рунический знак. Наконец он достал знак и, приложив его сначала к собственному лбу, сказал:

— На знаке моем олень. Быстрый и сильный олень. Это именно ты тот самый олень. Ты способен увезти на своей нарте целую гору, на которой мы хороним тебя. Я приложил знак к своей голове, чтобы ты даже мертвым понял мои думы и догадался, как я чтил тебя, как мы все чтили тебя, как я гордился тем, что я твой брат. Ты сильный, ты мудрый олень. У тебя был удивительный рассудок. Вот почему ты сможешь даже мертвым догадаться, как необходимо, чтобы ты все-таки жил. И ты будешь жить. Ты еще вернешься в срединный мир. Я буду искать тебя, как ищу Сестру горностая. Мы будем искать тебя и век, и два, и сто веков. Ты тоже будешь нас искать. Рано или поздно мы найдем друг друга. Я прикладываю знак к твоему лбу и желаю тебе... беги легко и вольно, как бегал ты по тундре в земном мире, беги в запредельность, в страну печального вечера. Но воротись! Воротись! Воротись, Волшебный олень!

Брат оленя приложил древний знак ко лбу Сына всего сущего и надолго замер.

Когда спустились в долину, то землю вдруг сотрясли разрывы бомб, которые сбросил пролетевший вертолет. Оказывается, здесь шли военные учения. Ялмар погрозил улетавшему вертолету кулаком и страшно выругался на своем языке. Вертолет развернулся и сбросил на тундру еще несколько бомб.

— Пойдем, черт с ними, пусть рвут свои бомбы! — сказал Ялмар, широко шагая по тундре. — Если просто стоять или лежать, примут за камни и сбросят бомбы.

Взорвалось еще несколько бомб, а возможно, снарядов, и вот тут Брату медведя повезло — к нему явилась шутка.

— Шел я однажды по болоту, — начал он рассказ. — Перепрыгиваю с кочки на кочку. И вдруг что-то меня подбросило кверху, вот как эти камни и землю после взрыва. Оказывается, я наступил на пуп болотного черта. Лежал себе чертище в болоте, совсем не видно ни ног его, ни рожи. А пуп выставил, чтоб на солнышке погреть, что ли. Вот я и прыгнул на пуп. Ого, думаю, какая здоровенная кочка! Пожалуй, тут и передохну маленько, и трубку выкурю...

Брат оленя, поглядывая на улыбающегося Ялмара, громко спросил, стараясь перекричать грохот вертолетов:

— Ты все слышишь? Сейчас хохотать будем...

Брат оленя засмеялся первым, засмеялся и Ялмар. И тут снова грохнуло так, что шутников чуть с ног не сбило. Брат медведя отряхнулся, фыркнул, как морж, вынырнувший из воды, и сказал:

— Не в пуп ли болотного черта угодила эта большая пуля? Похоже, что и меня вот так же швырнуло в тот раз в небо, как эти камни и землю. Как это произошло, сам не пойму... Покуриваю на кочке трубку и чувствую, что меня покачивает. Потом я догадался, конечно, что болотному черту щекотно стало. За муху он меня принял, что ли. От щекотки и начал так смеяться, что живот его заколыхался. Слышу... ухает болото, булькает, стонет. И где же мне было догадаться, что это черт... хохочет.

Брат медведя приостановился, пытаясь изобразить, как колыхался живот болотного черта.

— Качаюсь себе на кочке и сам от удовольствия посмеиваюсь. Потом страшновато стало. До того напугался, что трубку не докурил, вытряхнул ее поскорее. И полетели на кочку искры, вернее, на пуп полетели искры. И обжег я пуп черту. И заорал он. А я чувствую, что как ворон лечу уже в облаках. Когда я снова упал в болото, увидел в том месте, где лежал болотный черт, какое-то страшное верчение. Ну просто вихрь стоял столбом! Потом я разглядел голову болотного черта где-то там, в облаках. Видно, встал он, начал быстро вертеться. За пуп схватился и вертится как полоумный. Отсюда и вихрь столбом. Я смотрю на него и удивляюсь...

Шли по тундре три странных путника и смеялись, поглядывая, как рвутся то там, то здесь бомбы и снаряды, мчатся чудовищные машины, словно железные ведьмы с седыми космами взвихренного снега. Было страшно, но они смеялись, бросая вызов всему, что повергало их в страх.

На острове Бессонного чудовища была пора отелов. Брат оленя, наблюдая за важенками, иногда поднимал увесистый, еще раскаленный морозами камень, пытаясь отогреть его теплом своих рук. Этот камень у скалы, на которой Брат оленя любил сидеть и думать о жизни, знали все люди маленького северного племени. Это был особенный камень...

Когда Брат оленя окончательно переселился на остров Бессонного чудовища, он обошел его вдоль и поперек, прикладывая то там, то здесь свой рунический знак. Он просил эту землю стать родной. Он часто подходил к камню у скалы, поднимал и отогревал его теплом своих рук, думая о маленьком северном племени. Боль от раскаленного морозами камня унимала боль тоски по Сестре горностая. Брат оленя мучился, но терпел, догадавшись, что, отогревая собственным теплом камень, он тем самым не только унимал тоску, но и передавал пока еще чужой земле всю силу своего благожелательства, надеясь, что и она ответит тем же. Потом камень стали греть собственным теплом все новожители острова. Грел его и Брат совы, который был все еще настолько крепок, что приглядывал за стадом. Ему и пришла мысль переименовать остров. Однажды он подошел к группе пастухов и сказал торжественно:

— Я догадался! Наша земля перестала быть землей Бессонного чудовища. Отныне она будет называться Землей теплого камня!..

И это было удивительно. Люди маленького северного племени перестали бояться чужой земли, о которой было сложено столько страшных легенд. Теперь они считали ее своей землей с прекрасным именем — Земля теплого камня.

Грел священный камень крошечными ручонками и внук Брата оленя, сын Гедды — Леон. Да, это был его внук. Пусть тот, другой Леон, не был сыном Брата оленя, зато он был сыном Сестры горностая, и этим объяснялось решительно все. Огромную силу любви своей к Сестре горностая Брат оленя теперь направил на крошечного Леона...

У Гедды появился муж. Им стал Брат орла. Она оценила его преданность и благородство. Для Брата орла сын Гедды не мог не стать его родным сыном.

И у оленей жизнь шла своим чередом. Олениха, Дочь вечера, отелилась во второй раз. Первым был бычок. И теперь оказался тоже бычок. Оба серые. Брат оленя понимал, что такой олень, каким был Сын всего сущего, появляется на свет, возможно, всего один раз в тысячу лет, и верил, что еще встретится с ним: он верил в великий дар природы — в дар вечной жизни. Брат оленя был философом и поэтом и потому являлся хранителем, кроме всего прочего, и легенды о Волшебном олене.

Сидел Брат оленя на скале, смотрел на зарю и грел в руках священный камень. Порой он дышал на него и даже прижимал к груди.

Брат оленя прижимал к сердцу частицу планеты Земля, частицу космического тела…