Если бы

Глава 11

Василина привыкала к чёрному району.

В коричневом доме с алой входной дверью на пересечении Первой авеню и восточной Сто семнадцатой улицы жили пожилые американцы. Они подозрительно рассматривали её – единственную белую в квартале. Но вскоре привыкли, стали здороваться. Пережив молчаливые смотрины, она познакомилась с соседкой с третьего этажа. Одинокая леди жаловалась на боли в спине, и Лина иногда выгуливала её бойкого фокстерьера в парке, а собираясь за продуктами, брала список миссис Бэнкс.

Работа появилась внезапно.

За два с половиной доллара громоздкие ландроматы в подвале дома отлично стирали и сушили, но обходиться без утюга Лина не умела. Войдя в дверь ближайшего магазина электротоваров, она застала бурную сцену. Темнокожий юнец швырнул фирменную кепку в мусор, растолкал покупателей, и выбежал на улицу.

Помедлив, Лина вынула из рюкзака резюме, и протянула сухому индусу в мятом костюме. Хозяин разворошил корзину с мусором:

– Будишь продавцом, сичас?

Набрав воздух, она кивнула. Скупыми фразами он обозначил оплату и часы, скрепил уговор отрывистым рукопожатием, и указал на дверь за прилавком. Лина забыла про утюг и натянула кепку с запахом пота и сосисок. Семь часов думала только о том, как запомнить сотни названий, и только дома сообразила: семь долларов в час едва покроют аренду. Она приуныла, но рассудила, что может подрабатывать, обучая живописи или рисуя на заказ, как только освоиться.

Лина работала в магазине продавцом второй половины дня и уборщицей после закрытия. Бесконечно терялась в моделях и технических характеристиках фенов и плоек. Видов утюгов оказалось слишком много для тривиальной функции разглаживания. Временами она ничего не соображала, путалась и запутывала покупателей, трудно привыкая к намешенному американскому языку с небрежными окончаниями, игнорированием артиклей и времён, а то и вовсе испанскому.

Ничего не получалось. Всё валилось из рук. Лина ожидала увольнения, когда в разгар дня – любимое время хозяина выяснять отношения – кассира вышвырнули за воровство. На его место уселась рыжая ирландка Морин Томпсон. Почти ровесницы, они говорили на похожем языке и сработались. Лина вздохнула с облегчением.

Последние августовские дни она позволила себе побыть праздным туристом. Гуляла бульварами. Заходила в бесплатные музеи, изучала экспонаты за толстыми стёклами витрин, путано вникая в историю страны.

Теперь она с интересом рассматривала вывески и витрины Пятой авеню. Любовалась изобилием дизайнерских причуд и ловила себя на мысли, что привязывает время и место к одному человеку. Отыскивает след. Смотрела, как продавец за стеклом повязывает шарф на мужском манекене, и глядя на умелые пальцы, представляла, что они так же проворно застёгивали пуговицы его рубашки, поправляли манжеты...

Закипало раздражение и она шла дальше. Фыркала, словно презрительный звук сотрет сентиментальное желание причастия, такое же нелепое, как любоваться толкающим пустой бак мусорщиком, который с той же вероятностью проходил и мимо него.

Вместе с подобными ей зеваками, Лина забрела на Уолл-стрит. Чопорные монолитные здания финансового центра сгрудились плотно и молчаливо. Казалось, время не двигалось, теряясь в сумерках. Но около полудня картина разбилась: на улицу высыпали "белые воротнички" и заполнили ближайшие рестораны. Обминая служащих, Лина задрала лицо к узкой полоске неба. Второй раз над головой пролетел вертолёт, едва не цепляя хвостовыми винтами стекляшки крыш.

Ей нравились современные пропорции, отражающие величие старинной архитектуры девятнадцатого и начала двадцатого века; и не нравились черные пакеты с мусором, сваленные на тротуарах в клубах валящего из под земли пара. За каждым небоскрёбом Лина замечала церковь, храм, синагогу или мечеть. Она удивилась узнав, что сумбурный Нью-Йорк настолько религиозен.

Лина рассовывала по карманам рекламные листовки и приглашения на Бродвейские мюзиклы. Герои кинофильмов и мультфильмов их всучивали пачками. Останавливаясь на шумных перекрёстках, разглядывала пёструю толпу. Провожала взглядом велосипедистов в дорогих костюмах, кроссовках и шёлковых галстуках. Вынимала карандаш и старалась ничего не упустить.

Стремительно набрасывая неоготические фасады, пожарные гидранты, скошенные и шпилеобразные верхушки, почтовые ящики, ступенчатые высотки в стиле арт-деко – она исписывала блокнот за блокнотом.

Проходя мимо белых и жёлтых стрелок кранов, торчащих над бесконечным забором, огородившим стройку нового торгового центра, Лина шокировано переступила спящих на картонках попрошаек в сердце фешенебельного Даунтауна. Но уже в паре сотен метров, проступили чистые звенящие линии Бетерри-парка. В лицо повеяло бодрой свежестью, и Нью-Йорк, словно многоликий Брахма, предстал в новой ипостаси, прикрыв умиротворённой красотой заскорузлые раны.

Двигаясь на север в сторону Бруклинского моста, Лина пересекла строгий район высотных домов с водонапорными башнями на крышах, прошла перекрёсток, любуясь архаичной архитектурой узких европейских улочек "унесённых ветром".

Неподалёку от парка она отстояла очередь и села на бесплатный паром. Прокатилась по Гудзону мимо Статуи Свободы, а на обратном пути у нее захватило дух от космического разноцветья огней вечернего Манхеттена.

Увлечённо зарисовывая рисунок с кирпичной стены ремонтной мастерской, прилепленной к ободранному боку муниципальной многоэтажки в Нижнем Ист-Сайде, Лина не сразу заметила внимательные глаза.

Темнокожий мужчина в вязаной женской шапке и вздыбленными седыми баками на худом лице бросил слоняться по парковке. Опираясь на палку, приблизился, шаркая тапочками.

Внутренне напрягаясь, Лина подняла с земли сумку.

– Знаете, чья это работа, мисс?

– Бэнкси?

– Точно так. В десяточку. Не пропустишь.

– Жаль только, испорченная, – она помедлила, и коснулась пальцами надписей на рисунке.

– Конкуренты, мисс. Территория то поделена, чужаков не любят нигде. В девяностых сам грешил граффити: верховодил бандой оболтусов, вышибленных из университета искусств. Так мы вычисляли пришлых в одну ночь, и скажу, редко, кому втолковывали дважды.

– Вы художник?

– Было дело, пока не скрутил инсульт. Теперь, вот, с трудом держу клюку. Но не важничая, скажу: четверть Вильямсбурга и Бушвика моя, мисс!

Лина непонимающе посмотрела в растянутое улыбкой лицо. Держась на расстоянии, мужчина потёр подбородок:

– Неужто не видели хипстерский Бруклин с отметками Стэша и Шепарда?

– ...Видимо, нет.

– Вот что я скажу вам, мисс, хотите настоящую уличную поэзию, а не бездушный отстой? Так поезжайте в Бушвик, не прогадаете.

– Спасибо, – Лина неловко вынула из кармана доллар.

Мелькнув на солнце, купюра растворилась в коричневой ладони. Крякнув, мужчина склонился в преувеличенном поклоне, подмёл тротуар стянутой с лысого черепа розовой шапкой.

– Меня зовут Авраам, мисс, когда-то это имя кое-что значило.

Шатаясь в вагоне метро, Лина не могла выбросить из головы линялое лицо с внимательными глазами. Она решила, Авраам – это тоже Нью-Йорк.

В Центральном парке слегка кружилась голова от избытка зелени и кислорода после асфальтной духоты. Лина исследовала прохладные вишнёвые аллеи, рассматривала памятники и стихийные выставки художников; ходила в зоопарк к пингвинам, а после слушала концерты неизвестных певцов и откровения страстных поэтов, декламирующих под звёздным полотном. Удалялась вглубь парка, ступала узкими дорожками вдоль изумрудных холмов, старалась шагами не тревожить белок. Выбрав уединённую скамейку, весь день рисовала или мечтала.

Над кончиками деревьев вздымалась ломаная линия небоскрёбов. Лина водила глазами по далёким малюсеньким этажам и окнам. Чувствовала глупую улыбку на лице. Она знала из газет, что много знаменитостей владеют пентхаусами и лофтами вокруг Центрального парка. От этой мысли сердце сладко сжималось, но уже подкрадывалось оцепенение. Болезненное послевкусие отрезвления. Она научилась его предвидеть и быстро шла дальше, спасаясь движением. Она знала, что дом Кристофера в Лос-Анджелесе. Понимала, что болеет и здесь ей хуже, чем в Киеве или Москве.

Но, поджимая колени и опускаясь на газон, среди разбившей пикник компаний, следя за бегунами всех мастей, за семьями с детьми и собаками, которые гуляли вдоль темно-зелёного озера, обрамлённого величественными вязами – не хотела оказаться в ином месте.

Впитывая запахи и звуки, Лина влюблялась в Нью-Йорк. Он пугал и завораживал. Неуёмная жизнь и творческий дух отпечатались в каждом небоскрёбе прямыми линиями, взлетающими к солнцу. Сливаясь с городом в целое, убеждалась – она дома.

И только отрезав за дверью уличный шум, Лина проваливалась в одиночество. Тоска застревала в горле комом, не желая превратиться в слезы. Лина листала фотографии в телефоне, словно отрывки чужой жизни. Хотела знать, сдала ли Натали практику? Вернулась из Ямайки? Она скучала по подруге, и даже по гордячке Букреевой с невыносимым московским апломбом. До жжения во рту мучилась желанием говорить с кем-нибудь на русском языке.

Но больше всего не хватало мамы. Последние пять лет они мало виделись, и вот… между ними разлился океан. Яркие воспоминания уютного детства дожидались именно этого часа, окрасить ностальгией тёмную комнату и даже картину Манхэттена, тускло мерцающую в свете уличного фонаря. Лина помнила, каково делить мечты и секреты с родным человеком; помнила, как множится радость, а страхи мельчают и барахтаются на спине как майские жуки.

Теперь секреты выросли, изменились, став местами уродливыми, а страхи собирались в пыльных углах и говорили всё громче, по мере того как она запихивала их глубже, заставляя молчать.

Лина не могла их разогнать: она отказалась от интернета, экономила воду, не пользовалась микроволновкой и не включала свет. Экономила на всем. И больше не делилась ни чем. Не могла и не хотела.

Она забиралась пораньше в постель, сворачивалась калачиком и засыпала под музыку, убаюканная голосом родным на любом языке.

Это всего лишь адаптация, – твердила мысленно мантру. Как никогда, Лина ждала осень…

Утром она проснулась раньше будильника. Наскоро позавтракала кукурузными хлопьями с молоком. Надела приготовленные с вечера узкие черные брюки и васильковую рубашку в мелкую полоску.

Перед выходом, Лина осторожно заглянула в зеркало. И не испытала тошноту. Удовлетворённо отметила пользу пеших прогулок. Она окрепла, загорела и перестала напоминать "героинщицу". Улыбаясь, сунула ноги в чёрные оксфорды, подумав, что лишила Марго маленькой радости: пялиться на неё как на уродца.

На ступеньках Лина столкнулась соседкой:

– Доброе утро, миссис Бэнкс. Как поживаете?

– Доброе утро, – улыбнулась женщина. – Спасибо, хорошо. Только умучили боли в пояснице. Жаловалась Урсуле, той, что поёт в баптисткой церкви. Она посоветовала спиртовые компрессы. А племяшка, фельдшер, категорически против!

Вынув из кармана затёртого кардигана пачку "Мальборо", миссис Бэнкс прищурила широко посаженные кофейные глаза:

– Она записала меня к хорошему доктору. Вчера была у него. И впрямь замечательный, просто святой Архангел Михаил и Дева Мария вместе взятые! – выпустив густой дым, она опустила необъятную пятую точку на нижнюю ступеньку: – И представляешь? Тоже против компрессов!

– Очень рада, миссис Бэнкс, извините, не могу поболтать, опаздываю, – пробормотала Лина, оберегая брюки от лап фокстерьера: – Хорошего дня!

– Никак на ученье?

– Да, миссис Бэнкс.

– Ну, лети! Остерегайся тамошних черных гавнюков, – помахала соседка дымящей сигаретой. – Знаю этих упырей, падких до белых голубок.

Лина обогнула пожилую женщину и спустилась с крыльца.

– Постой! Так, что ты думаешь о компрессах? Ну их? – прокричала вслед соседка.

Лина заулыбалась, кивнула и побежала в сторону подземки.

На парковке колледжа за рулём одинокого синего шевроле-пикапа водитель жевал гамбургер. Лина вошла в административный корпус задолго до начала занятий. Получила у сонной женщины, топящей зевки в большой чашке кофе, расписание и список литературы, и отправилась изучать расположение аудиторий.

Молчаливые коридоры ещё не проснулись, встретив особым запахом, словно знания впитались в деревянные панели стен. Лина вдохнула глубже: ей понравился дух Пратта.

– О-о, неужели Калетник! Мы тебя обыскались!

Из-за поворота выплыла Маргарита Букреева, возглавляя московский отряд:

– Куда пропала? Что за шутки? Ты не заполнила форму! Мне нужно отчитаться в деканат! Такая безответственная, Василина! Из-за тебя у нас будут неприятности! – обрушилась Марго.

– Привет, – Лина кивнула ребятам. – Заполню после занятий, – она помимо воли улыбнулась, удивляясь, как пришло в голову, скучать по Букреевой.

– И укажешь свой адрес.

– Хорошо.

– И телефон.

– И телефон.

Лина присоединилась к группе, следуя в конце, но Марго видимо тоже скучала. Она пристроилась рядом:

– Чем занималась? Была в Метрополитене?

– Нет.

– А на мюзиклы ходила?

– Нет.

– А мы вчера смотрели галереи в Сохо. Заходили в бутик «DolceGabbana». Такие смешные цены, как «Zara» в Москве! Еще поднимались на смотровую площадку Эмпайр-стейт-билдинг, была там?

– Нет.

– Классно! А где была?

– Так... гуляла.

– И даже не проведала нас? Не узнала, как мы тут в общаге? Кстати нас с Настей поселили вместе. Никаких афроамериканцев!

Глядя в конец коридора, Лина промолчала.

– Сегодня собираемся отметить в клубе первый день, пойдёшь?

– Нет, спасибо.

– Смотри, больше звать не буду. Ну расскажи, как устроилась? Хорошая квартира? Далеко от колледжа? В каком районе?

– Не особо. В Гарлеме.

– В Гарлеме... Где черные?

– Да.

Марго окинула взглядом, похлопала ресницами за линзами очков и молча переступила порог художественного класса.

Часы понеслись со скоростью ракеты.

Лина едва успевала перебегать из одной аудитории в другую. Отстояли с подносами огромную очередь, наспех пообедали в огромной столовой, и снова помчались на лекции.

Это учебное заведение разительно отличалось от трех предыдущих – вольным изложением материала и преподаванием на английском. Лина легко прошла языковой тест и получила сертификат, третью неделю слушала и разговаривала с американцами, но всё же отставала. Она не успевала вникать и сосредотачиваться на заданиях. Кипя от напряжения, как могла пыталась подстроиться и влиться в студенческий строй.

В конце занятий Лина шаталась, одурев от наслоения информации, обилия терминов, имён и лиц. Но пересекая парк с каменными изваяниями, невольно улыбалась. Впервые с приезда, почувствовала себя в своей тарелке.

Ее словно щепку подхватило стремительное течение. Мегаполис закрутил в бешеном танце, немного резком и беспорядочном, но вполне переносимом. Он толкал вперёд, не оставляя времени печальным мыслям и заражал кипучей энергией ньюйоркцев.

Лина попрощалась со старыми и новыми знакомыми у выезда со студенческой стоянки. Марго демонстративно отвернулась в другую сторону. Пожав плечами, Лина поспешила на автобусную остановку. Она рассчитала, что если поторопиться, успеет до работы осмотреть Бушвик.