Если бы

Глава 18

Зимние каникулы размели студентов из Нью-Йорка по родным городам. Пользуясь небывалыми скидками на билеты, группа Новицкого улетела в Москву.

Лина получила на электронный ящик весточку от мамы. Она писала, что бабушка больна и звала домой погостить, берясь оплатить перелёт туда-обратно.

Лина смотрела на письмо. Внутри все оборвалось. Она ходила потерянной несколько дней: раздирали сомнения и тревога. Не могла ни на что решиться, такая же больная и беспомощная. Хотела быть с родными... и не могла упустить перерыв в учёбе: она должна поправить шаткое положение, колеблющееся у края пропасти.

Сжимая и разжимая нервные пальцы, Лина набирала и вновь стирала текст. Смогла написать лишь три дня спустя. Отвечая на письмо за библиотечным компьютером, желала бабушке выздоровления и поздравляла семью с праздниками, вежливо отказываясь от поездки. Нажав "отправить", Лина покинула кабинет, ненавидя себя и презирая.

Завидя поезд, она подняла рюкзак с платформы, затолкав поглубже тяжёлые мысли. Ужас перед Нью-Йоркской подземкой сменился глотком благодатной передышки, когда добираясь в Хантс-Поинт можно расслабиться и задремать в пустом, из-за бомжей, вагоне. Лина хотела ехать долго-долго в тепле, в безопасности – вечно...

Как ни старалась, она не могла привыкнуть к ночлежке Бутча и его квартирантам. Жила в постоянном страхе. Натянутые струнами нервы звенели готовые ежесекундно надорваться. Выбивали из равновесия любые звуки: громкие и резкие, тихие и вкрадчивые, невнятные шорохи, шепотки... Вздрагивая от суеверного ужаса перед опасностью невидимой, но слышимой в воздухе, Лина затыкала уши пуговками плеера. Она с трудом выносила новый день.

Сотни раз, она хотела принять мамино приглашение и улететь домой, чтобы больше не знать этот липкий, вязкий страх. Но в последний момент, когда рука тянулась набрать номер скайпа, останавливалась. Нет. Она никогда не решится пройти этот путь снова... Отправляя домой бодрые письма с пустыми советами для бабушки, полные воодушевления и легкомысленной ерунды, морщась от омерзения, Лина выключала компьютер, оказываясь в голодной реальности.

Коченея на ветру и пересиливая неловкость, она писала портреты туристов в парках. А после, расплачиваясь за комнату в конторке Бутча, приходила к грустному выводу: рисование не прокормит – мизерный заработок съедали проезд и расходные материалы. Она задерживалась в институте под любым предлогом, тайком рисовала на продажу и выносила из аудиторий контрольные задания, меняя оценки на доллары.

Лина предлагала учебные пейзажи и натюрморты на Тайм-Сквер.

Избыточная неоновая реклама... Чрезмерные вывески... Непроходимые толпы и беспорядочный шум... Разнузданный, похотливый, объевшийся и тщеславный Тайм-Сквер смеялся, кривлялся в лицо физиономиями фриков. Модные кроссовки, высокие шпильки, дорогие пальто, дизайнерские сумки и набитые бумажники, лениво плюющие в попрошаек долларом – каждый сияющий пиксель, велели ей: убираться!

Лина убегала в промозглую конуру, все труднее выбираясь снова. Усталость и недоедание сказывались не только на успеваемости в колледже – голова туго соображала, мысли обрывались, не успевая обрести чёткость и форму. Она ходила по кругу, не находя выход.

Распродав остатки одежды, Лина оставила себе пару футболок, толстовку и джинсы. Все чаще, приходилось утром влезать в сырые вещи, не сохнущие в холодной комнате. Круглосуточные ландроматы в социальных кварталах находились в пяти автобусных остановках. Прачечные всегда были переполнены, особенно в воскресенье. Дожидаясь очереди к сушилкам, Лина успевала вызубрить конспект и подремать, но возвращаться домой приходилось поздно; и нужно выжить из ума, чтобы разгуливать по Свалке ночью.

Стирка стала роскошью, как и гигиена.

Изучив привычки охранников, Лина научилась пробираться в студенческие общежития. Прячась за шторкой душевой кабинки, наскоро мылась и, натянув одежду на мокрое тело, выскакивала на улицу как вор, каждый раз боясь попасться. Все же, эти опасные вылазки были лучше водных процедур в "клоповнике" Бутча, где мытьё волос выливалось в изощрённую экзекуцию. Раз в десять дней, неимоверным усилием воли Лина держала голову в ледяной воде, выбирая под струйкой из длинных прядей нерастворимые остатки мыла. Руки жгло, боль пульсировала в каждой клетке, слезы лились ручьём. Падая лицом на кровать, она корчилась от боли не в состоянии разогнуть синие пальцы, бесполезно прижимая их к животу, согревая холодным дыханием.

Взяв у Джулии ножницы, она срезала волосы до подбородка.

Лина избегала людей. Стеснялась однокурсников, шарахалась сверстников. При первой возможности мчалась к себе, находя спасение только у Джулии. Прикрыв глаза, убаюканная цветистыми репликами киногероев, она отпускала сведённые мускулы, глотала носом запахи скорого ужина, иногда впадая в сон без сновидений.

Забросив очередную школу, Джей редко бывал дома, шатался днями по рынкам и мусорным свалкам в компании таких же малолетних отщепенцев. Джулия закрывала его дома, но он сбегал. Поймав сына между железными гаражами, где торговали "феном", героином и другой наркотой, она выливала на него поток отборной брани, вкладывала мощь большого тела в увесистые оплеухи, не заботясь о количествах синяков на хилой фигурке, ничуть не опасаясь социальных служб. После подобных головомоек в отместку матери Джей исчезал на несколько дней. Джулия оставалась одна в двух комнатах с телевизором. Она глядела все сериалы подряд. Сидя рядом с усталой состаренной женщиной, Лина смотрела мимо экрана, чувствуя, что тоже нужна Джулии.

– Поверь мне детка, я знаю, о чём толкую, – ссыпав в кастрюлю пасту, она упёрлась кулаком в бок.

В воздухе витал волшебный аромат запечённой индейки. Рот наполнился слюной. Сглотнув, Лина напрягла громко урчащий живот.

– Лучше места не сыщешь, – попробовав соус, Джулия потянулась за квадратной коробкой со специями: – Ночная смена. Сто баксов в неделю, плюс чаевые.

– Но у меня нет документов, – вздохнула Лина, зарисовывая на газетном обрывке хмурое лицо Джея, разбиравшего на запчасти видеомагнитофон.

– Да подотрись ты своими бумажками! Ей-богу, закавыка! У кого они есть? Старине Коулу, надобны крепкие руки! Не трясись, Джулия все устроила. Это тебе подарок на Рождество, – она стукнула мальчишку по пальцам. – Хватит таскать печенье! Неси тарелки, остолоп!

Показав за спиной матери средний палец, Джей поплёлся к серванту, загремев посудой. Джулия повернулась и свела брови:

– Чо это?

– Тарелки, – буркнул он.

– Это блюдца, бестолочь!

– Какая разница из чего жрать? – пожал острыми плечами подросток, плюхаясь в потёртое кресло.

– Где тарелки?

Парень уткнулся в телефон, тыкая пальцами в кнопки.

– Я тебя спрашиваю, где тарелки? Чо ещё взял, сволочь?

– Отвянь.

– Джейсон!

– Да отвали от меня! Верну я твои грёбаные тарелки! Завтра верну! – вскочив, он выбежал из гостиной, хлопнув дверью.

Джулия ссутулилась, беспомощно глядя вслед. Подняв ладонь, на ощупь оттёрла в морщинах слезу, медленно разворачиваясь к плите. Опустив голову, Лина водила ручкой по смешным ушам карикатуры. Минорные ноты звучали в каждом закоулке дома, и соседнего, и всех дряхлых домов вверх-вниз по улице. Унылая жалобная гомофония. В общей мелодии Лина различала и свой голос.

– А что нужно делать? – нарушила тишину, не зная как помочь ни Джулии, ни Джею, ни себе.

– Ты чо, сроду не была официанткой?

– Не пришлось, – Лина расставила на столе блюдца.

– Эх, молодняк! В моё время, все толковые люди начинали из официантов и посудомоек. А сейчас? Чистенькое место им подай! В конторы хотят, чистоплюи хреновы! Тьфу! – смачно сплюнув на пол, Джулия стала собой. – Джейсон, засранец, иди жрать! – Она зажгла свечи в рождественском венке, водрузила тело во главе стола, чинно расправила юбку:

– Помолимся, дети! – Соединив ладони, она склонила голову, читая вслух молитву: – Христос родился, – наконец выдохнула и открыла глаза.

– Славьте Его! – отозвалась Лина с Джеем.

Несколько минут в комнате перестукивались вилки и ритмично двигались челюсти, изредка раздавались отрывистые просьбы: передать кетчуп или соль.

– Джули, я не отказываюсь! – наконец, произнесла Лина, как только сумела оторваться от индейки. – Конечно, я согласна! Не знаю, какому святому ты молилась, но моя святая это – ты, – вздохнула и нетерпеливо возвратилась к ужину. Мясо! Не просто праздничный ужин, а редкая роскошь натуральных белков, жиров и аминокислот. Можно позабыть о голоде на несколько дней.

– У меня тоже есть подарок, – Лина вынула из-под стола холст 20х30. – Правда нужен подрамник и масло ещё не высохло… – смутилась, критически оглядев городской пейзаж.

– Матерь Божья! Красотища! – Джулия бережно держала картину на вытянутых руках. – Манхэттен, чертяка! Ух, как горит, сволочь! Деточка, ну ты искусница, ей-богу! С такими умениями, и так прозябать, позорище какое… – фыркнула, покраснев.

– Я так рада, что тебе нравится, – Лина погладила полную ладонь. – Когда-нибудь, мы переедем туда. Будем смотреть из окна небоскрёба на парк, ходить по выставкам, и магазинам, и музеям, и… – она осеклась, резко отвернулась: – Где ты её повесишь?

– Так и будет, – Джулия утёрла фартуком глаза и обняла Лину, – так и будет деточка.

Отставив пустую тарелку, Джейсон вытер рот тыльной стороной ладони, кисло уставившись на обоих.

Воскресным днём, Джулия вдоволь наговорилась с протестантским пастором после службы и повела Лину в заведение Генри Коула, расположенное на Костер-стрит, неподалёку от бухты Баретто. Под линялой вывеской узкого как вагон здания грели двигатели облепленные грязью фургоны и тентованные фуры. В закусочной зависали дальнобойщики, рабочий люд с рынков, мастерских и оптовых баз.

– Иногда жрут пончики патрульные, – придерживая рукой потёртую голубую шляпку набекрень, кряхтела Джулия, тяжело поднимаясь по металлическим ступенькам.

После жёстких, пробирающих до костей порывов с Ист-Ривер, воздух в длинном зале с рядами столов вдоль закопчённых окон, казался удушливым и маслянистым. Держа за руку, словно Лина могла сбежать, Джулия подошла к сутулому мужчине с резким треугольным лицом удлинённым седой бородой.

– Хэнки, вот славная белая курочка, о которой я толковала. Смотри, старик, ответишь за неё своей козлиной бородой!

– Катись отседова, наседка, – Хэнк Коул дёрнул головой, стукнув ковбойской шляпой по резиновым сапогам. – Развела тут свои сериалы. А ты, девушка, – щёлки голубых глаз остановились на Лине, – отправляйся на кухню. Спросишь, какая надо помощь, и приступай. Бездельницы мне не по карману, уловила?

Джулия обняла Лину, перекрестила стол с объедками и батарею бутылок над барной стойкой с красными канистрами кетчупа. Коул поднялся, звонко хлопнув Лину по попе, ускорил точно в направлении двустворчатых дверей. Опасливо потянув хлипкие створки с забрызганными окошками, она оглохла.

– Твою мать, смотри куда прёшь!

Пятясь задом, мимо протиснулась рослая девица, держа стопку тарелок, доходивших ей до головы. От дверей раздался не менее яростный окрик:

– Попридержи язык, Молли! Новенькая на тебе. Что разобьёт или испортит, вычту из твоих чаевых, – пророкотал Коул над головами мужчин, монотонно работающих челюстью.

– Ага, как же, разбежалась! – Свалив тарелки на браную стойку, Молли собрала грязную посуду и снова протиснулась мимо, громыхнув на кухне так, словно опрокинула железные приборы на плитку.

– Ты взял ты и возись! А у меня работы по горло, чтобы в няньках ходить!

Махнув шляпой, Коул вышел на улицу. В открытую дверь, влетел порыв ветра. В руках посетителей зашелестели газеты, салфетки разлетелись по барной стойке. Снова проходя мимо, Молли рассвирепела, сунув под нос вонючую тряпку:

– Вот, иди, учись. Сегодня посуду драишь – ты! – Она ткнула коротким пальцем вглубь закопчённой кухни, где двойная мойка, забитая под потолок грязной посудой, издавала жуткий запах, перебивая дух пережаренного масла в чанах кипящей картошки.

Лина надела наушники, взяла перчатки и открыла воду, проваливаясь в бесконечный день посудомойки, уборщицы, девочки на побегушках и объекта раздражения Молли.

По дороге домой, она зашла в магазин, купив на первые чаевые любимые конфеты Джулии.

Каникулы закончились и занятия в «Пратте» вынудили перейти работать в вечернюю смену. Лина удивилась: насколько быстро освоилась у Коула. Спустя два дня справлялась с буйными посетителями; разливала кофе, держа шесть тарелок; за полчаса доводила посуду до блеска. Она приноровилась к взрывному темпераменту Хэнка, свирепости повара – португальца Жозе, придиркам его помощника пакистанца Али, и перестала замечать несносность Молли.

В будние дни посетителей было мало. Лина успевала сесть на последний автобус, отходивший сразу за парковкой Коула. Но когда заезжали дальнобойщики, приходилось работать до утра. Тогда она пропускала не только последний автобус. Шагая семь километров вдоль пустоши, складов и заколоченных домов под снос, не чувствуя ног и обмороженного лица, бездумно считая покорёженные столбы с провисающими проводами, она опаздывала в колледж на первые пары.

Урывая между грязными тарелками пару минут взглянуть на конспект, тщетно заставляла мозг воспринимать задания. Глаза бессмысленно прыгали по строчкам и слипались. Лина безнадёжно отставала, копя долги по композициям, макетам, графике, скульптуре...

В очередной раз, пропустив автобус, она втянула голову в воротник не греющей куртки и зашагала, разбрызгивая грязь. Прошедший ливень изменил очертания пути. Дорога превратилась в полноводное озеро с опасными сюрпризами на дне.

Лина старалась идти осторожно, держалась желейных берегов, долго прощупывала мокрыми ботинками скользкую почву. Заметив вдалеке огонёк, вырвавшийся из металлической бочки, вплотную прижалась к гаражам. Пытаясь незаметно обойти тёмные фигуры, припала к металлической сетке, тихо переступая кучи мусора.

Курточка зацепилась за проволоку. Лина потянула. Сильнее. В панике дёрнулась, разрывая ткань. Слабый треск слился с хрустом сгорающих дров. Из-под земли выросли бесплотные силуэты. Подростки обозначились в темноте белками глаз, заслонив отблески огня. Железная бита мигнула в узкой ладони.

Без единого звука, Лина достала из карманов мелочь, бросила в раскрытый пакет вслед за треснутым телефоном и наушниками. Дожидаясь окончания обыска, не дышала, не двигалась, вросла в ячейки сетки, зная: нельзя мешать – тогда появится шанс выжить. Сердце пропускало удары. Лина стиснула зубы, чувствуя, как мочевой пузырь перестаёт подчиняться.

Когда она снова раскрыла глаза, подростков не было.

Обретя способность двигаться, она осторожно сделала шаг. Затем ещё. Выйдя на затопленную дорогу, Лина побрела вброд, слушая завывания ветра и плеск воды. Без наушников уши стали болезненно восприимчивыми и чувствительными. Хриплый голос больше не оберегал сознание, и мир хлынул в перепонки, захватил врасплох, наступил с пугающей реальностью, которую она старалась не замечать.