Если бы

Глава 26

Лина быстрым шагом пересекла парковку, освещённую новой мощной лампой, закреплённой на крыше закусочной, повернула к разорённой заправке неподалёку от автобусной остановки. Груда ржавого покорёженного металла, ещё не окончательно вырезанная на металлолом, забитые мусором дыры в асфальте, где когда-то были колонки – всё, что осталось от неё.

Тихо ступая, Лина миновала аварийные дома под снос, огороженные черным гнилым забором. Заколоченная католическая церковь, увитая сухим плющом, уныло проткнула шпилем небеса, словно в предсмертной попытке призвать помощь.

Но, здесь не было Бога. Он забрал всё стоящее из этих мест, смыл краски, оставив только безжизненный серый пустырь.

Освещённый пятачок остановки остался далеко за спиной. Кромешная тьма обступала с каждым шагом, простиралась над головой и далеко вперёд. Обманчивая тишина окутала саваном. Лина осторожно ставила ботинки, стараясь не наступить на битые стёкла и кирпичи. Вышла к заброшенной железнодорожной ветке, медленно двинулась вдоль вросших в траву шпал. Она знала дорогу. Обострённые чувства помогали ориентироваться в темноте.

Глухое рычание, казалось, вырвалось из-под земли.

Лина замерла. Полностью оцепенела, пока из кустарника, хрустнув ветками, не выскочила большая овчарка. Подпрыгнула, упёрла мощные лапы в грудь, облизала руки, лицо, шею.

– Ну-ну, Амиго, тише, успокойся! – уворачиваясь от мокрой пасти, Лина потрепала огромную морду. – Я тоже рада. Знаешь, да? Знаешь, что у меня что-то есть? Ну, давай, пойдём хороший, поделимся с Хосе.

Виляя хвостом, Амиго припустился вперёд. Следуя за ним, Лина напряжённо всматривалась в ночь, не упуская из вида бесшумную тень и скорее почувствовала, чем услышала короткий свист.

Она раздвинула ветки кустов. Мерцающий огонёк дрожал оранжевыми бликами в куче жестянок. Обойдя груду мусора, наваленного тряпья и картонных коробок, разглядела сгорбленный силуэт. Он почти слился с темнотой и трухлявыми внутренностями дерева, завалившегося у основания. Амиго вытянул передние лапы, потянулся, мурлыкающе зевнул и улёгся в ногах старика.

– Привет, Хосе, – Лина присела на поваленную ветку.

Старик не обернулся, и не ответил. Их странная дружба отличалась молчаливостью. Скрюченные артритом пальцы подкинули полено в едва теплящийся костёр. Он поворошил палкой, наклонился, подул в огонь. Сырые дрова дымили, плохо разгорались, шипели. Он кашлял, хрипло выдыхал воздух и раздувал пламя пока, наконец, не оживил. Отблески желтоватых язычков заплясали на сморщенном лице с тяжёлыми мятыми веками. Хосе протянул вперёд подрагивающие руки.

Лина достала из рюкзака пакет, положила ему на колени. Амиго встрепенулся, подлез под локоть, тыча в колени мокрым носом. Поковыряв пальцами в еде как слепец, старик вынул нетронутый Кроссманом стейк и бросил собаке. Амиго клацнул зубами, набросился на мясо. Крякнув, Хосе сунул остатки провизии под фуфайку с обрывками ниток и кусками синтепона, торчащего из дыр.

Лина протянула пачку "Мальборо". Неловкие пальцы долго скользили по крепко прижатым друг к дружке сигаретам, пока не вытянули две.

Они молча курили, глядя в огонь.

Амиго свернулся калачиком, положив голову Лине на колени. Она перебирала под пальцами жёсткую шерсть, глубоко затягивалась и монотонно выдыхала изо рта горький дым. Образ сержанта Кроссмана бледнел, кривился и, извиваясь, взметнулся в небо, растаяв с искрами костра.

Сжав ладонью тёплый загривок, Лина заглянула в глаза своему страху и призналась себе, что биться. Боится с каждым днём сильнее. Ограблениями, изнасилования, убийствами, смертями от передозировки наркотиков, болезней и голода пропитался терпко-кислый смрадный воздух трущоб. Лина привыкла им дышать: помнить, и не замечать. Но ужас последних дней не имел ничего общего с привычным напряжением.

Панический животный страх неудержимым воем подкатывал к горлу.

Прошлой ночью она впервые увидела смерть…

Не издали, безлико кочующей из дома в дом, окутывая покрывалом фатализма лестничные пролёты, задние дворы, заваленные мусором подвалы. Прошлой ночью прямо под окном убили ребёнка.

Темнокожий мальчишка в зелёной куртке собирал у дороги бутылки, складывал в тележку на колёсиках. Из-за угла выехал облепленный грязью пикап, а следом чёрный микроавтобус. Громкий металлический свист прошил воздух: птью-птью-птью…

С деревьев полетели щепки, на первых этажах посыпались стёкла. Подняв волну грязи, машины скрылись. Магазинная тележка покатилась, перевернулась. Бутылки ссыпались и раскатились по улице.

Мальчик остался лежать у дороги. Широко раскинутые руки обнимали ржаво-коричневое рассветной небо.

Бутч закрыл все ржавые засовы. Запретил жильцам высовываться. Но, никто и не собирался покидать жалкие комнатёнки. Постояльцев на свет можно было вытащить только силой.

Мальчик лежал один под единственным целым фонарём, словно ориентир… Зелёный огонёк – маяк Хантс-Пойнта.

Лина не знала, какие силы поддерживают тело. Стояла и стояла у окна, прижавшись щекой к облезлой раме, глядела вниз. Рыдал кто-нибудь в ночи, оплакивая ребёнка? Горевал кто-нибудь за ним?

Воздух застыл. Не шевелился. Дом накрыла мёртвая тишина.

Тело увезли утром, когда солнце поднялось высоко, и яркий свет застревал в остатках окон соседнего дома. Приехала полиция, и сломанная фигурка больше не смущала взор, оставив после себя лишь тёмный след на тротуаре. Ненадолго. Первый дождь вновь превратит останки дороги в полноводное озеро.

Фонарь у дома Бутча больше не светил. Ни на следующую ночь, ни после.

Костёр догорел. Оставил напоминанием кучку вздрагивающего под ветром пепла. Тонкая красная полоса на востоке рассекла горизонт, обозначив новый день. Ломаные очертания свалки утратили зловещую таинственность и выступили безликой горой мусора.

Лина поднялась и размяла затёкшие ноги. Стряхнула от земли рюкзак.

– Пока, Хосе.

Старик сидел в той же сгорбленной позе, не поднимая век.

Амиго затрусил рядом, путался в ногах, жался к коленям впалыми боками, словно тоже нуждался в прикосновении и тепле. Он всегда провожал её к остановке. Дожидался первый автобус. Неподвижно сидел, будто вылитый хозяин, сгорбленный Хосе. Не мигая, глядел влажными карими глазами, как Лина поднимается по ступенькам и за ней с грохотом закрывается дверь.