Если бы

Глава 21

Двухэтажный дом в тюдоровском стиле, с двумя эркерами на фасадах, темной от времени высокой черепичной крышей и широкими дымоходами, располагался на окраине Дорчестера в графстве Дорсет. Сложенный из неотёсанных гранитных камней и известняка, он впитал в себя вековые дожди, слился с опаловым небом, сизой корой раскидистых дубов и серо-зелёным плющом, который цеплялся за стрельчатые окна, словно гибкий акробат. Подъездная дорога, усыпанная темным гравием, отсекалась от бархатного газона рядом высоких каменных вазонов с самшитовыми шарами. Позади дома простирался запущенный сад: растрепанные ясени намертво сплелись кронами, образовав длинные тоннели с тяжёлыми потолками. Влажный воздух пропитался прелой листвой и отсыревшей древесиной. Из низины, от реки Фром, что мелко ветвилась сеткой кровеносных сосудов и, наконец, впадала в море, поднимался запах тины.

Ступая тремя ступенями с мягкими прожилками мха, Лина переступала порог, представляя, как долгими вечерами зябнет в темноте, выучив назубок монотонные аккорды сквозняков. Палящее солнце Мадрида, полуденный зной и медлительная сиеста, остались в другой жизни. Но, она ошиблась: дом встретил приветливым теплом каминов и котельного отопления; яркий свет электрических люстр и светильников мягко заливал холл. О длинной истории напоминали лишь толстые стены, потолочные балки, деревянные проемы и отреставрированные дубовые панели. Классический британский интерьер одомашнивал яркий текстиль, мягкие кресла и сливочного оттенка стены. Массивная мебель красного дерева выступала величественными островами в свете зажженных свечей, оплывающих в серебряных канделябрах. Запах горячего воска и дров вместе с неровным светом, смягчающим линии, усмирял торжественность и окутывал ее уютом.

Лина трудно свыкалась с ролью хозяйки большого дома, ещё труднее, чем с ролью жены. Она стеснялась пожилую пару помощников, которые жили в маленьком флигеле позади гаражей и ожидали от нее распоряжений. Рослая Ханна колдовала на кухне любимые пудинги Яна и управляла прачечной в цокольном этаже. Найджел, худой и остроносый как багор, исполнял обязанности дворецкого, когда Олсены принимали гостей и присматривал за садом. Муж с женой придерживались строгой субординации, называли Лину «мадам», не улыбалась и чопорно кланялась при встрече. Лина не могла отыскать верный тон, каждый раз в общении с ними испытывая принужденность. Она находила общий язык, только с их тремя внучками – студентками местного колледжа. Они приходили после занятий помочь с уборкой. Девушки болтали, рассказывали новости, сплетничали и смеялись, когда были уверенны, что их не слышит Найджел.

Весть о приезде Олсенов распространилась по городу, как пожар суховеем. В дом потянулись с визитами соседи и знакомые из коттеджей и усадьб, расположенных вниз по холму, потом из ближайших графств. И роль хозяйки Лине пришлось освоить мгновенно: привыкать принимать гостей, занимать их непринужденной беседой, отдавать распоряжения помощникам, разбираться в напитках, пробовать соусы и составлять обеденное меню с учетом пристрастий и вероисповеданий разномастной компании.

Совсем иначе Лина рисовала себе супружескую жизнь – казалась, суматоха медовых месяцев никак ее не отпустит. Она думала об этом, взлетая по лестнице и перепрыгивая через две ступеньки, одновременно прикидывая, в котором часу объявить ужин. Налетев на Яна, она едва не сбила его с ног. Вместо привычного кивка, он остановился, заставив ее задержаться на галерее. Взял ладонь и подержал в руке, прикоснулся губами к пальцам:

– Лина, я хочу поблагодарить тебя. Этот дом всегда был мрачным и неуютным. После смерти родителей, я хотел избавиться от него. Но, ты его оживила. Ты чувствуешь, как потеплел камень?

– Да, наверное, – она мимолетно улыбнулась, пытаясь не забыть куда спешила, – хочу попросить Найджела растопить камин в средней спальне. Дженингсы останутся на ночь.

– Твои глаза меняют оттенок, когда ты сосредоточенна. Становятся удивительного цвета.

– Какого же? – рассмеялась Лина.

– Моего любимого. Английского неба. – Муж выпустил её пальцы и спустился по лестнице. Снизу докатился одобрительный возглас, когда он присоединился к мужчинам в библиотеке.

Приезд миссис Берри с дочерью и зятем, в конце ноября, не стал неожиданным – Ян упоминал о нем, но Лина до последнего надеялась, что заокеанские друзья передумают.

– Нью-Йорк противен и несносен! Этот шум сводит меня с ума! Мы с Риком подумываем продать квартиру в Виллидже и перебраться в Трайбек, хоть я и не выношу эти фабричные лофты, по-моему, только богемным придуркам там в кайф. Одни понты, ты согласна? – воскликнула Леопольдина и крепко обняла Лину, заточив в плен аромата духов и косметики: – Думала развеяться в Эл-Эй, но Господи, это безразмерная деревня наскучила на вторые сутки! Никогда не смогла бы там жить, уж лучше страдать головной болью в Нью-Йорке. Душечка, на тебя одна надежда, научи, как британки не умирают со скуки!

Лина оцепенело смотрела, как привлекательная весёлая женщина скинула соболиный пиджак в руки Найджела и попросила приготовить двойной мартини с водкой с интересом оглядываясь.

– Здравствуй, Лина, – сдержано улыбнулась миссис Берри, подставив щёку под поцелуй. – Лео, всего лишь хотела сказать, что нам вас не хватало.

– Спасибо, мне не нужен переводчик! Лина и так прекрасно поняла, что тебе негде выгулять бриллики от Картье, которые подарил любовник, к слову сказать, мой бывший однокурсник. Ой, мама, не делай такое лицо! – расхохоталась Лео, падая в низкое кресло. – Ты думала, кто-то еще не знает? – она взяла из широкой вазы миниатюрное имбирное печенье, отправила в рот и широко улыбнулась:

– Мама питает слабость к деревенским парням, правда мама?

Мария повернулась к худому мужчине с рыжеватыми волосами, безразлично наблюдающему, как два помощника Найджела заносят в холл чемоданы.

– Ричард, почему бы вам не проводить Лео в ваши комнаты? У неё после перелета мигрень.

– Я сама дойду! – огрызнулась Лео. – И не смотри на моего мужа таким взглядом. А ты, Рик, не стой как соляной столб, возьми мою сумку и дай пройти!

Вяло реагируя на происходящее, Ричард Стивенсон подхватил саквояж из мягкой медовой кожи и взял жену под локоть, направив к широкой лестнице. Едва заметно поведя плечами, Мария устало улыбнулась:

– Дети – смысл жизни, но порой быть матерью… невыносимо тяжкий груз.

Лина молчала. Не знала, что сказать, не понимала: зачем вынуждена общаться с этими людьми? Они преодолели более трех с половиной тысяч миль, чтобы провести в гостевых комнатах не самую светскую неделю: для чего? Ее волновало, это настойчивое желание дружить.

Видя за завтраком и обедом идеальный профиль, она едва сдерживала досаду. Сосредоточив силы на роли хозяйки, следила пристальней дополнительно нанятых официантов за тарелками и бокалами гостей, переживая длинные часы. Сидя между Лео и Марией, она избегала смотреть на другой край стола, гадая: доставляет Яну удовольствие мучать ее женщинами, стоявшего между ними мужчины? Способен он на жестокость? Она не понимала мужа и природу его поступков. И не могла поговорить с ним. Одна мысль, произнести все это вслух, вызывала тошноту.

В выходные приехал Андрей, и всё встало по местам. Подведя его к Стивенсону, Лина открыла рот представить мужчин, но не успела. Старков улыбнулся и пожал крупную ладонь, не вяжущуюся с узкими плечами.

– Привет, Дик. Слышал, ты купил призового жеребца. Планируешь участвовать в Дерби в Эпсоне?

– Посмотрим, – отозвался Ричард, и вяло сунул руку в карман, останавливая взгляд бледно-голубых глаз между ними.

– Если результат окажется, хоть вполовину так хорош, как прогнозирует "Рейсинг Пост", ты сорвешь куш, – присвистнул Старков.

– Поглядим, Эндрю, поглядим, – отозвался Дик и, кивнув, направился к жене, которая громко звала его из сада.

– Эндрю! – прыснула Лина, передразнив интонацию Стивенсона. – Значит вы, знакомы?

– Естественно, – поднял брови Старков, искоса взглянув. – Ричарду Стивенсону принадлежат одиннадцать процентов "OSGC". Он один из крупных держателей акций и член правления директоров. В прошлом месяце, он возглавил филиал в Нью-Йорке.

– А...

Лина спрятала лицо в бокале: делая глоток вина, она больше не смеялась. За окном, ветер прижимал к земле отяжелевшие ветки вереска, среди которых застряли клочки тумана. Она пыталась в белесой размытости отыскать неясные рамки деловой дружбы: как далеко они простираются? Улыбнувшись Старкову как безликому знакомому, Лина отошла к полной брюнетке, учительнице средней школы Дорчестера и дочери члена местного муниципального совета от Лейбористкой партии, привыкая к мысли, что мистер Стивенсон и его женщины войдут в ее круг общения. Слушая рыжего курносого юношу, племянника министра образования, она почти смирилась с неприятным открытием, давно подметив: любые связи мужа исключительно деловые, как и сама она – вложение Яна в живопись.

Разговаривая с миссис Берри, Лина пыталась абстрагироваться. И ежесекундно коробилась от ее сходства с сыном. Но, тревожная двойственность выразительного лица Криса в Марии сводилось к холодным канонам красоты. За правильными чертами не угадывалась личность. В техническом рисунке не чувствовалась жизнь – картина была мертвой.

Сжимая ледяными пальцами ледяную окружность бокала, Лина молча слушала бесконечные разговоры о рок-звезде, которые гости навязывали Марии. Миссис Берри держалась корректно и дружелюбно. Ничем не выдавала недовольство или раздражение, могла показать на телефоне фотографии со съемок нового клипа, упомянуть забавные случаи с концертов, посетовать на напряженный график группы и вспомнить сколько раз выпущенные диски становились платиновыми, но никогда она не рассказывала домашние истории, не говорила о Ките, как о сыне или брате. Мария ни на дюйм не приближала образ Берри обывателям, будто для нее не существовало времени без интервью и камер. Она не подбирала слов, речь лилась плавно и легко, но отдавала заученностью. И Лина не выносила Марию за общественные, отрепетированные разговоры. И себя, за то, что участвует в них, и чего-то ждет, словно законченный наркоман вдыхает с зеркала крупицы кокаина и видит свое отвратительное лицо.

Новый день давался сложнее. Ближе к вечеру, Лина держала сцепленные кулаки под столом, чтобы не заткнуть прилюдно уши и не завизжать. Она искала взгляд Яна, но натыкалась на спину под невзрачным пиджаком, на громкую Лео и молчаливого Дика, на прозрачные глаза миссис Берри, и мысленно соглашалась с Эшли Снайпс: Мария отвратительная актриса – как и все в этой комнате.

Натали подоспела с визитом вовремя. Лина на день вырвалась из тисков "хозяйка дома" и поехала встречать ее в Лондон, наслаждаясь дорогой, скоростью и тишиной. Подруга привезла кусочек критского солнца, наполнила огромную, с трудом протапливаемую, гостиную запахом Средиземноморья, подействовав лучше витамин и энергетиков. В разгар несмолкающих бесед и бесконечных партий в бридж, она спасала Лину маленьким Лукасом. Беря на руки шустрого карапуза, Лина забывала обо всем. Беспомощно улыбалась, вытягивая из цепких кулачков сережки, ожерелья и волосы всех ближайших дам, а иногда и содержимое их тарелок. Она занимала бойкие кулачки и больше ничем не интересовалась. В груди теснилось столько нерастраченной нежности, что веки щипало: она ничего не слышала и не видела – ею занимался Лукас. И разговоры разваливались. Разбивались о Лину с разных сторон, а она смеялась, вторя заливистым нотам детской радости.

Ян оборачивался на их смех. Не прерывая беседы, смотрел на Лину, не смеясь, не улыбаясь. Ей становилось не по себе под сосредоточенным взглядом. Она не могла разгадать выражение в глубине карих глаз. Прижимая к груди смуглого ангелочка, Лина наматывала на указательный палец золотые колечки волос и грустно размышляла о своей запутанной семейной жизни. Она видела выход в рождении ребенка, уверенная: малыш упрочит отношения с мужем и усмирит прошлое, воздвигнув непреодолимый барьер. Став матерью, возможно, она почувствует себя и женой...

Глядя на решительный профиль Яна, словно вырубленный из одного с домом камня, Лина представляла, как муж воспримет известие о ребёнке. Эти мысли волновали и тревожили. Она беспокоилась, почему еще не беременна, ведь уже второй месяц забывает пить противозачаточные таблетки... Вдоль спины холодом скользнули воспоминания о трёхмесячном сбое цикла в Бронксе. Протолкнув в горле ком, Лина поцеловала гладкий лобик и решила при первой возможности съездить в Лондон на консультацию к гинекологу.

Первые зимние дни сковали холмы над Дорчестером кольцом серого тумана. Бледное солнце всё позже выплывало на небосвод и спешило закатиться всё быстрее. Ощущение сумерек не покидало даже днём, а ко времени пятичасового чая наступала непроглядная тьма. Гости потихоньку разъезжались по домам. Натали с Лукасом задержались почти до Рождества. Они покидали Олсенов последними. Лина с грустью отвезла подругу с сыном в аэропорт, крепко обняла и, расцеловав сладкие щёки Лукаса, неохотно передала матери, сдерживая слёзы.

Вернувшись из Лондона, Лина бесцельно потопталась на крыльце, вглядываясь в чистое звездное небо и смутные очертания деревьев, редкие огоньки у подножия холма, прислушиваясь к скрипу веток. Подняв воротник пальто, она стояла очень долго, пока окончательно не замерзла, тогда неохотно вошла в дом. Ее окутала непривычная тишина. Темные пустые комнаты снова давили размерами. Лина медленно шла через холл, скользя пальцами по резьбе дубовых панелей, пересекла полутёмную гостиную и свернула в широкий коридор.

Приоткрыв дверь библиотеки, она вошла. После холода улицы в комнате показалось нестерпимо жарко и душно, лицо горячечно вспыхнуло, ладони взмокли. Но, Ян придвинул кресло поближе к ярко пылающему камину, со сдвинутой в сторону решеткой, и положил скрещённые ноги на каменную ступеньку – в последние дни он мёрз. Лина вспомнила, как он жаловался Найджелу, велев увеличить запасы дров.

Подойдя к огню, она подбросила полено: в дымоход с треском взметнулся огненный сноп. Некоторое время, Лина наблюдала, как громко рождаются искры и умирают, потом обернулась. Суматошный год оставил ощущение постоянной толпы, и теперь, казалось, они впервые остались с мужем наедине...

Подперев подбородок кулаком, Ян читал разложенные на коленях документы. Загорелая кожа, в свете огненных бликов, отдавала желтизной, как истертые страницы книги. Коротко кашлянув, Ян поправил очки, проведя ладонью по лбу, покрытому испариной. Прозрачные стекла отразили языки пламени. Лина впервые видела мужа в очках, даже не предполагала, что он в них нуждается... Упрекнув себя в невнимательности, она обошла кресло, склонилась и обняла широкие плечи под мягким домашним пиджаком:

– Что читаешь?

– Отчет с экспериментальной плавки, – не отрывая взгляд от бумаг, Ян рассеянно похлопал ее по руке.

Лина выпрямилась, бесцельно прошлась по комнате, переставила местами фарфоровых купидонов на каминной полке, изменила композицию из серебряных рамок со свадебными фотографиями на широком столе. Вгляделась в черно-белые портреты жениха и невесты: бледные лица принадлежали незнакомым людям, которые жили один день, потом исчезли – кто занял их место? Качнув головой, она поправила диванные подушки, разложив по цвету, скользнула взглядом по корешкам книг, запертых под стеклом в высоких, от потолка до пола, шкафах. Но, читать не хотелось.

Она остановилась напротив окна. Пустился дождь, стекал крупными слезами по стеклу и дробно бился о карниз. Приблизив горячее лицо, Лина пыталась разглядеть в темноте очертания сада, но ничего не увидела. Взглянув на часы, механически подсчитала время в Эл-Эй. Она часто так делала: жила одновременно в разных часовых поясах... Сейчас, на берегу Тихого океана день, и солнце золотит кончики эвкалиптовых деревьев вдоль улицы, они медленно дышат, испускают эфир, мешая со сладостью цветов и соленым ветром с побережья. Душистый запах настолько плотный и объемный, что в нем можно плыть, как в воде, что настойчиво стучит в окно, рисует на стекле скулы, стекает по подбородку… Сцепив ладони за спиной, Лина мысленно продолжала точные штрихи, вторила взглядом за секущимися линиями. Где он теперь?.. Должно быть, работает в студии или отсыпается дома после гастролей, а может, его даже нет в городе.

Вздохнув, она отвернулась и натолкнулась на всепонимающий взгляд поверх очков. Неровный свет подстегнул воображение: показалось – тени бросились в складки у плотно сжатого рта, искривив гримасой.

– Ты закончил с отчетом?

– Почти.

Лина натянуто улыбнулась, пытаясь распрямить плечи под грузом сожаления и вины. Как прекратить это безумие? Она понимала, что могла любить Яна, встреть его раньше, до того, как в груди разрослась бесплодная пустыня. А теперь? Теплые чувства к мужу, заставляли терзаться двойным стыдом, словно она предавала сразу двоих. Но, горькая ирония заключалась в том, что никто из мужчин не претендовал на ее чувства. И время, на которое она уповала, тоже предало ее. Трещина, которую она обнаружила в Мадриде, расширялась с каждой минутой. Непрерывно занятая гостями и посиделками с Натали за полночь, Лина только недавно обнаружила, что спит одна. Она даже не запомнила день, когда муж перебрался во вторую спальню.

Сколько это длиться? Она заглянула в тёмные глаза, которые уже опускались к линиям чертежа и колонкам цифр. Сколько?! Хотела крикнуть, но вместо этого, беспокойные пальцы отыскала золотой шнурок, что сдерживал тяжёлые ярусы штор, и яростно затеребили.

– Наверное, я уже пойду наверх…

– Конечно, – кивнул Олсен.

Пересекая комнату, Лина двигалась осторожно, старалась ничего не задеть, почему-то смутно видя очертания двери. Обхватив массивную бронзовую ручку, она обернулась, вложив в голос мольбу:

– Ты прийдешь… ко мне?

– М? Нет. Не сегодня. Последнее дни я беспокойно сплю – не хочу тебя тревожить. Отдыхай дорогая, доброй ночи.

Лина с минуту смотрела на мужа: он не изменил позы, не поднял головы, казалось, Ян уже забыл о ее присутствии. Тихо прикрыв за собой дверь, она побрела по нескончаемом коридору.