Если бы

Глава 18

Сумбурные дни наталкивались один на другой.

Организация выставки «Лица» заняла весну и лето. Открытие в Нью-Йорке новой галереи, с одноименным названием, широко освещалось в прессе. С первой минуты анонсирования экспозиции, Лина получала по почте и на электронный ящик сотни писем от муниципальных служащих, критиков и экспертов. Они советовали, как лучше организовать мероприятие, как преподнести и сгладить отторжение общества к персоне художника, которое непременно последует. И неизменное резюме: отказаться от проведения на ближайшие пару лет, так как, её работы не искусство, а публицистика, которую лучше освещать чёрно-белыми фотографиями. Приближаясь к цели, Лина понимала – эта её первая и последняя персональная выставка.

Душным сентябрьским утром журналисты и репортёры заняли подходы к металлическим дверям полуподвального помещения, напротив отеля "Пенсильвания", затруднив проезд по ЗЗ восточной улице в Мидтауне.

Лина стояла посреди узкого зала, наполненного бормотанием Свалки и тяжёлым напором музыки. Аудио сопровождение было подарком Берри, а точнее коммерческим участием его лейбла в мероприятии, отметившим вниманием громкий проект. В том, что композитор органной симфонии – Кристофер, Лина не сомневалась. Сомневалась, только, что Берри видел хоть одну картину, когда создавал её. Но попадание в тему, казалось сверхъестественным: сосредоточенный траурно-триумфальный марш с точностью метронома полосовал на части, оставляя в душе свежие рубцы, такие же болезненные, как и ожоги от живых глаз Майкла-Ребекки, что глядели с рекламных афиш и обложек каталога экспозиции.

Из двенадцати посвящённых Майку полотен, только для одной он позировал обнажённым: съёжился от холода на ободранном табурете, зажимая костлявыми пальцами неизменную сигарету. Болезненно тонкая кожа, покрытая незаживающими синяками, узкие плечи, выпирающие ребра и неразвитая мускулатура... казалось, бесполый образ никак не решит, чего в нем больше – мужчины или женщины. Окутанные дымкой тонкие черты, в обрамлении светлого нимба волос, принадлежали бестелесному обитателю третьего неба. Драматичный женственный абрис пиар агенты сделали визитной карточкой галереи.

Вежливо улыбаясь, Лина держала голову высоко и следила за прижатыми к бокам локтями, скрывая дрожь. Корреспонденты, обозреватели и блогеры задавали бесконечные вопросы. Вокруг лица горело безумное количество осветительных ламп. Нестерпимо пылали щеки. Вспышки камер целились в мозг, словно хотели добраться до тайных уголков и высветить обличающую правду. Она не знала, сколько потребуется стоять, словно прикованной к позорному столбу, но держала глаза широко открытыми и говорила только о картинах, как учил тренер по коммуникациям. Перед пожатием очередной руки, Лина незаметно вытирала влажную ладонь о брюки, борясь с желанием глубоко вдохнуть разогретый спёртый воздух.

Неожиданно живая масса откатила и переместилась во второй зал, где мнительная женщина лишилась чувств. Люди окружили несчастную, пытаясь привести в сознание. В фойе образовалась давка. Скопление любопытных заблокировало проход. Кто-то разбил стеклянную витрину. До приезда скорой помощи, начальник охраны ограничил количество посетителей: металлическую дверь заперли, открывая только на выход. Десятки ньюйоркцев, простоявших в очереди не один час, разъярились: они пытались проникнуть внутрь и требовали вернуть потраченные на билеты деньги. Полицейские сирены одновременно с медиками и пожарными, вызванными обеспокоенными жильцами соседних домов, оглушили прилегающие кварталы визгом. Спустя два часа после открытия, выставка «Лица» досрочно закрылась.

Гора критики обрушилась Лине на голову уже утром. В просторном гостиничном номере, превращённом в штаб, она сидела за столом и слушала агента по связям с общественностью, сухопарую темнокожую американку со стальным взглядом. Внимая терзающим словам, Лина делала заметки в блокноте, не разделяя хорошего настроения Трины, с упоением перечисляющей обвинения в жестокости, безвкусице, бездарности, неумении работать с цветом и отсутствием представлений об элементарном построении композиции, сыпавшимися из новостных источников, как из пресловутого рога. Об этом не писал и не говорил только ленивый. Лине сложно было радоваться свежим газетам, интернет изданиям и блогам. Все в один голос трубили об убожестве экспозиции, неуклюжести и корявости художницы, её излишней сентиментальности и грубой игрой на чувствах, когда нельзя поразить талантом или идеей. Арт-сообщества заявляли об убогом дизайнерском оформлении, о том, что музыкальный ряд давит на психику, а нарушение стандартов расстояния осмотра производит непредсказуемый эффект: картины слишком живы, пропорционально не достоверны – их невозможно созерцать. Не отнимая телефон от уха, Трина улыбалась крепкими белыми зубами и непрестанно повторяла "хорошо", успевая диктовать ассистентке информационный пресс-релиз для отправки в Ассошиэйтед Пресс.

Спустя неделю, Лина вздохнула свободнее. Члены американской палаты экспертов в области искусства в оценке были сдержаннее, нежели всевозможные "эстеты" и "знатоки". Сначала несколько голосов стало на защиту Лины, как мастера живописи. Опустив содержание, похвалили форму, назвав работы ярчайшим импрессионизмом последних лет. Художники заговорили громче, восхищаясь управлением цветом и передачей эмоций, умением за обыденностью видеть сущность, искусно и тонко играть воззрением, прихотливо меняя от чудовищного неприятия до сопереживания и причастия. Выждав паузу, о Лине вспомнили и модные обозреватели, называя не иначе, как новой яркой звездой.

Ян Олсен первым выразил решимость приобрести несколько полотен, публично заявив о намерениях в "Нью-Йорк Таймс" и "Дэйли Ньюс". Информацию о желающих приобрести картины распространял и "Нью-Йорк Пост", а следом ведущие британские и немецкие таблоиды. Кураторы известных галерей оспаривали возможность следующими представлять небольшую экспозицию из семидесяти работ. Культурные ассоциации требовали выставить картины на торги аукциона "Сотбис". Но агенты Лины Калетник отказывали всем.

Диаметральное расхождение мнений, скандал и ажиотаж довели остроту сумятицы до состояния, когда из любой искорки может вспыхнуть пожар. Убийство двух полицейских в Бронксе послужило детонатором, обозлив ньюйоркцев до предела. Поднявшийся шум и резонанс коснулся каждого дома. Общественные организации устроили серию манифестаций, требуя мэра немедленно решить проблему "ничейного" района. Под давлением общества городской совет принял законы о жилищных субсидиях и улучшении жилищно-коммунальных услуг для малоимущих и инфицированных ВИЧ и СПИД. Обеспеченным гражданам подняли налоги и запланировали постройку дополнительных клиник для не застрахованных жителей. Новые реформы должны были облегчить доступ эмигрантам к государственным программам, а мэр пообещал сократить расходы администрации и сэкономленные средства направить на поддержку малого бизнеса и создание рабочих мест. Городские власти обнародовали планы переоборудования трущоб в развлекательные центры и парки с доступным социальным жильём и общественными школами.

Демократы и республиканцы, "зелёные" и консерваторы, в преддверии выборов, с новой силой мерились мускулами в стенах парламента, продвигали и отклоняли законопроекты, а пресса срывала маски, ежедневно поднимая неудобные вопросы. Проблемы жителей Свалки и подобных районов как ил всплывали на поверхность и надолго лишили ощущения чистой воды все слои общества.

Проведя две недели в Нью-Йорке экспозиция «Лица» переехала в Чикаго, затем в Лос-Анджелес. Имя «Василина Калетник» прокатилось над штатами как пушечное ядро. Внезапно нагрянувшая известность ужаснула Лину и вызывала брезгливость. Очень скоро, она возненавидела фотографов, публицистов и скопления людей; познакомилась с папарацци и узнала, каково жить в свете юпитеров. Она научилась тайком пробираться в дом, оставляя автомобиль за квартал, отучилась бегать в парке и ходить за покупками в магазины. Теперь она следила за каждым произнесённым словом, даже делая заказ в ресторане или обращаясь к парковщику.

Несмотря на все доводы пиар агентов и недовольство Трины, Лина избегала давать интервью, от которых сводило челюсти. Она отказывалась участвовать в популярных ток-шоу и не давала автографы. Её преследовало гнусное чувство: выстроенной на крови известности. Она оказалось, вроде желтого бульварного издания, выставляющего на первой странице шокирующие фотографии под душещипательными заголовками. Избегая новостей, Лина пропадала в мастерской, отгораживаясь от мира широкими мазками и верными линиями.

Сквозь прозрачный тюль, в узкое окно, глядело тяжёлое небо: сочилось дождём, как набухшая губка. Накинув на плечи вязаный кардиган, Лина включила настольную лампу. Окутавшие в середине дня сумерки отскочили к углам.

Второй месяц, арендуя квартиру под мастерской, расположенной в мансарде двухэтажного таун-хауса на западе Лондона, Лина удивлялась изменчивой погоде. Все ещё училась одеваться многослойно и держать под рукой зонт и тёмные очки. Город оказался не дождливым и сырым, как она воображала, но она постоянно сравнивала его с Лос-Анджелесом. Скучала по сентябрьской неге и опустевшим пляжам, мягкому бризу с океана и бескрайнему синему небу. Ей не хватало красок цветущих магнолий и камелий, запаха эвкалиптовых улиц и апельсиновых рощ, слепящих карминно-красных бугенвиллий и огромных фикусов с широкой плотной кроной, дарящих тень половине улицы. Не хватало потока света, пения птиц и деревенской размеренной тишины, окружающей коттедж в Ньюпорт-Бич. Только, когда пересекла океан, Лина поняла, насколько привязал её к себе Город Ангелов и как много она оставила в Эл-Эй...

Она подняла лицо к ноутбуку. Взгляд скользил по павильонам и галереям, пальцы машинально перебегали по клавишам клавиатуры. Возвращаясь к ранее просмотренным фотографиям, Лина не могла отличить один объект от другого. Одна мысль крутилась как въедливый мотив – завтра она выходит замуж.

Ян Олсен не допускал вмешательства в личную жизнь, но прежде всего, оставался деловым человеком. Он настоял на публичной свадьбе, как о новой возможности представить Лину свету. Получив разрешения церкви на брак католика с православной, он дал объявление в газетах о церемонии бракосочетания, назначенной в первых числах сентября в старинном соборе на юге Лондона, и арендовал, для торжественного банкета на пятьсот персон, замок-гостиницу в Гринвиче.

В дверь постучали, и Лина очнулась от размышлений.

– Я приготовила кофе с сэндвичами. Ты так и не позавтракала. – Мама вошла в комнату, неся перед собой металлический поднос: – Волнуешься?

– Наверное. – Лина сместила бумаги на край поцарапанной столешницы, расчистив место для чашек.

Откинув с лица волосы, мама улыбнулась, и Лина улыбнулась в ответ, окутанная безмолвной лаской родных глаз. Она все ещё привыкала видеть маму не с бездушного экрана, слышать голос без помех, повисания и торможения, и вдоволь говорить на родном языке. Только встретив родных в аэропорту Хитроу, Лина поняла насколько истосковалась за сухим, как наждачная бумага, прокуренным голосом отчима, скрывающего волнение за ворчливостью и за маминым родным запахом, теплыми руками... Она гладила красивый рисунок вен на тонких кистях, ставшим теперь отчётливым и выпуклым, и не могла произнести ни слова. Вглядывалась в постаревшее лицо и молчала. Вдруг охватившая скованность без остатка растворились в маминых объятиях, таких категорично любящих и всепрощающих. И Лина с мамой стали рассказывать наперегонки новости, пытались в пять минут втиснуть целую жизнь. Не двигаясь с места, перемешав слова и слёзы, они окончательно смутили Александра Петровича и пошатнули невозмутимость Олсена. Мужчины взяли такси и скрылись в городской квартире Яна, оставив мать и дочь на несколько дней одних.

Лина откинулась в кресле, расслабляя утомлённые плечи. Она грела пальцы о фаянсовую кружку с трещинкой у ручки, наслаждалась плохо сваренным кофе, близостью и спокойствием. Пронзительный сигнал телефона потревожил идиллию, уютно сплетённую дождём и тихим бормотанием телевизора из глубины дома. Состроив гримасу, Лина повела глазами и отыскала взглядом мобильный.

– Городские власти одобрили проект. Что ж... новой галерее быть, – прочитав сообщение, она слегка улыбнулась.

– Здесь? В Лондоне?

– Да.

– Итого?

– Пять, включая Штаты.

– Невероятно! Поздравляю!

– Спасибо.

Вытянув вперёд руки, мама устало потянулась и вздохнула:

– Не представляю, как ты можешь работать. Такие трудные дни... Я едва передвигаю ноги, а ещё столько дел! Все эти заботы, и гости… как же плох мой английский! – она засмеялась и покачала головой. – А у тебя, котёнок, забавный акцент.

– Наверное, – улыбнулась Лина. – Теперь у меня акцент и там и тут.

– Да, и Саша заметил, – мама отпила кофе и покрутила чашку в ладонях. – Говорит, ты изменилась, очень повзрослела. И я… – она запнулась, внимательно рассматривая розовый лак на ногтях. – У тебя ведь всё хорошо? Я хочу сказать, эта свадьба... такая неожиданная... и этот англичанин... Олсен. Нет, я не хочу сказать ничего дурного, наверное, он хороший человек. Но, ведь мы его совсем не знаем! Все так внезапно... А его возраст, и... финансовое положение, всё это... – она подняла глаза, – пугает. Скажи мне, котёнок, ты счастлива?

– Ох, мамулечка! Как же я люблю тебя! – беззаботно рассмеялась Лина, небрежно откидывая волосы с плеч. – С твоим воображением, тебе нужно засесть за роман, честное слово! Я помогу тебе выбрать агента. Уверенна получится бестселлер!

– Василина!

– Ну, конечно я счастлива, мам! Ну, правда, какие глупости! Ян тот человек, который мне нужен. Ты просто утомлена, вот и надумала, так бывает. Ведь не каждый день твоя дочь выходит замуж за миллионера, правда? – ироничной улыбкой, Лина отмела все сомнения и стала разыскивать среди бумаг копию последнего договора с подрядчиками.

– Да, конечно, – выпрямив спину, мама быстро подобралась, вторя небрежной улыбке дочери. Боковым зрением, Лина следила за безмятежным лицом: в эту игру они умели играть обе.

– Но, меня спасает Натали, – весело заявила мама, посматривая на дверь. – У неё очаровательный малыш. Вылитый папа. Ладно, побегу дальше, ещё столько дел, – легко поднимаясь из низкого кресла, она чмокнула в макушку и потрепала по волосам. – Не засиживайся допоздна, хорошо?

– Не буду, – пообещала Лина и долго всматривалась в полумрак коридора, где растворились лёгкие шаги.

Закрыв ноутбук, она аккуратно сложила планы павильонов и подошла к тёмному окну. Дождь прекратился. Спустившийся туман спеленал квартал белёсой паутиной. Лина и сама последние дни жила то ли в тумане, то ли в липкой паутине. Стала двухмерной черно-белой плоскостью: все краски остались только на холсте и перепачканных пальцах.

Сказывается отсутствие Яна, в сотый раз повторила себе Лина. Назначив дату свадьбы, он улетел руководить ремонтом фамильного дома в графство Дорсет, где чета Олсен обоснуется после медового месяца; потом дела компании его вызвали в Нью-Йорк. И вот, уже третью неделю он проводит в Китае, налаживает с технической командой производство на новом металлургическом заводе и ежедневно откладывает и переносит возвращение в Лондон.

Лина опёрлась бёдрами о высокий подоконник. Из груди вырвался смешок: сегодня ночью, Ян вернётся! Обязан вернуться, если намерен присутствовать на свадьбе. Отодвинув занавеску, она прислонила лоб к стеклу и вгляделась в молочную пелену. Темнота дышала и вздрагивала нечёткими многоточиями цветных огней. Ложное ощущение одиночества. Люди у подъезда едва различимы, растворились в тумане, слились с чёрными лужами и серой брусчаткой. Но, она знала: они там и круглосуточно следят за каждым жестом. У фасада соседнего дома, поймав свет фонаря, мигнула оптическая линза фотоаппарата, словно соглашаясь. И Лина вздохнула, выпуская из пальцев занавеску. Без Яна, она потеряла ориентиры, двигалась сквозь туман на ощупь, не зная куда плыть. Куда?..

Она отошла к столу, взглянула на тёмный экран телефона, приложила пальцы к вискам и закрыла глаза: как пережить завтра? Утром, изучая списки гостей, она обнаружила три аккуратные галочки напротив пригласительных семейству Стивенсон и Берри. Все обещали присутствовать... Лина не доверяла зрению. Она лишилась сил и замучила секретаря, заставляя десятки раз перепроверить данные и запросить новое подтверждение. Лина пыталась понять, что означает, этот неожиданный гость? Доверив подбор гостей помощнице, Ян не заметил приглашение? Или заметил, и не придал значение? А может, хотел, чтобы Кристофер появился на свадьбе?.. Лина сходила сума от неизвестности, но не могла унизиться до расспросов. Она не стала звонить в Китай.

Порывшись в сумке, Лина отыскала баночку со снотворными таблетками, которую сунула Натали, настойчиво советуя, как следует выспаться. Вытряхнула на ладонь белую пилюлю и подумав, добавила ещё одну.