Если бы

Глава 20

Медовый месяц затянулся. Превратился в независимую отдельную жизнь, подчиняясь законам нескончаемого праздника. Лина не предполагала, что Олсен может надолго оставить дела и поразилась с какой лёгкостью, он перевел управление компанией в режим телефонных звонков и высокоскоростного Интернета. Возложив бремя материального присутствия на Андрея Старкова, ставшего за последние годы его тенью, он окунулся в вихрь романтических приключений.

Ян заразился идеей, показать Лине любимые места на теле земного шара. Как сумасшедшие они носились по карте: пересекали Атлантику и подбирались к Экватору; разрисовывали небо самолетными полосами; волновали водные просторы скоростными катерами и роскошными лайнерами. У новоиспеченной миссис Олсен голова шла кругом от изобилия эмоций, постоянного движения и смены декораций. Лина с удивлением смотрела на мужа, гадая: куда он спешит? какого забвения ищет в движении? кого изматывает – себя или ее?

Берега Исландии и Норвегии, голубовато-серым ландшафтом, напомнили Лине полотна Саломона ван Рёйсдала, с которыми она познакомилась в музее Амстердама, где они провели две недели, пока Лина жадно вбирала творческую энергию Винсента и дневала в музее Ван Гога.

Исследуя Фарерские острова, Лина по-детски визжала и прыгала, когда впервые увидела грациозных китов. А от величественных видов Исландии: острых скал, шумных водопадов и бескрайних вересковых долин – у нее перехватило дыхание. Лина не пыталась браться за кисть, зная – сфальшивит. Все, что получиться, будет только тусклым подражательством. Никогда ей правдиво не отразить чистые цвета, гордые линии, не передать душевного порыва: закрыть глаза, раскинуть руки полные ветра, и во весь голос крикнуть в облака – издать дикий первобытный клич викинга, покорившего эту красоту.

Они ходили с мужем в музеи и крошечные местные галереи, иногда посвященные всего одной теме – вяленой треске; с удовольствием осматривали национальные парки, памятники и храмы. Смеялись и фотографировали все подряд, как самые праздные туристы.

Молодожены подолгу жили в больших городах или деревушках, а потом резко снимались с места, как будто срабатывал внутренний таймер. Ян приносил свежие идеи и планы, едва Лина чувствовала, как в разгар веселого праздника подбирается хандра. Она накатывала неожиданно, где угодно, невзирая на самочувствие и количество улыбчивых лиц. Лина пряталась за веселостью и оживлением, понимая: перепады настроения неестественны. Но, казалось, муж не замечает их или странным образом предугадывает и, тогда, они стремительно меняли маршрут.

Они бороздили Тихий и Индийский океан, изучали морские заповедники. Пришвартовываясь в маленьких портовых городах, много гуляли, пробовали аутентичную народную кухню и напитки. Ян уверенно чувствовал себя и на суше и на море. Смотрелся органично, как на капитанском мостике, широко расставив ноги, так и за хрупкими столиками в ветхих харчевнях, держа себя с улыбчивыми хозяевами просто и достойно. Муж рассказывал Лине о местных достопримечательностях и обычаях, знал много забавных историй и легенд. Она с интересом слушала, обожая смотреть, как Ян наслаждается видами, едой, ароматной кубинской сигарой и медленно потягивает вино, держа запотевший бокал красивыми крепкими пальцами, которые она не уставала рисовать.

Но иногда, Лине надоедали истории, шум и люди. Ян догадывался об этом. В гостиничном номере или квартире он делался невидимым, давал ей возможность восстановить равновесие с красками и холстами, но не давал побыть одной. Лина чувствовала паузу телом. Она не приносила облегчения, а только сжимала напряжение. Давила, так же, как тяжелый проницательный взгляд мужа, каким он порой окидывал ее с головы до ног, словно вбирая ее сущность со всеми мелкими грехами и некрасивыми мыслишками. Лине становилось дурно, казалось, по ней прошелся пылесос и рентген. Внутри делалось слишком светло и страшно пусто. Хотелось закрыться от этого противного чувства – одеться. Ей нужны новые темы для бесед, новые события, впечатления. Они снова отправлялись в путь.

На острове Мадагаскар супруги блуждали мангровыми лесами, пытались приручить и покормить с рук лемуров. Отыскали норы рыже-коричневых хищников, похожих на миниатюрных пум. Спасли из собачьих когтей маленького мунго, вылитого Рикки-Тикки-Тави Киплинга, только очень злобного. Они с упоением исследовали Южную Африку, погружаясь в мир дикой природы. Гуляли по запруженным людьми оживленным набережным Кейптауна, восхищаясь красотой старинного города и отменным шампанским. Совершили круиз к Галапагосским островам, где морские игуаны грелись на песке и лениво плавали вдоль берега. Лина пришла в восторг: они напоминали ей разряженных туристов. Черный, как трубочист, гид, с трудом изъяснялся по-английски, что не мешало ему потчевать путешественников бесконечными мифами и страшилками, пока они осматривали канал рифовых акул. Но "чудовища" плескались на мелководье, словно дети, и вовсе не вызывали страха. Фотографируя по пути пингвинов и морских львов, Олсены в который раз подбирались к Экватору. Буйство эмоций Лина выплескивала на бумагу, и тут же забывала сюжет, очарованная новым днем, новым пейзажем, страной, людьми, и так до головокружения, словно выкупила все билеты на карусель и не могла сойти – кружилась и кружилась, как попрыгунья Стрекоза.

Белоснежная яхта "Элизабет" становилась на якорь в красивых лагунах и бухтах карибского бассейна. Молодожены любовались стройными фламинго и морскими черепахами, плавали с дельфинами, ныряли с маской и рыбачили, опаляя кожу до черноты под жгучим тропическим солнцем. Путешествуя по извилистой Амазонке, они любовались, как всходит солнце и деликатно набрасывает карминово-розовый глянец на небо и воду; внимали неистовому щебету птиц в рассветных влажных джунглях, и оцепенев от страха и восторга, следили за анакондами, которые бесшумно охотились вдоль берега.

Ян приносил Лине головной убор, который она забывала в каюте, набрасывал на плечи легкий палантин, оберегая кожу от ожогов, и следил, чтобы она стояла с подветренной стороны и не подхватила насморк. Лина была признательна мужу за внимательность. Но порой, это ее злило и выводило из себя. Она стольким уже обязана ему, что казалось, в большую кабалу благодарности влезть невозможно и, снова, Ян доказывал обратное. Лина хотела кричать на мужа, рассердить его и рассердится самой. Хотела, чтобы он поговорил с ней – жестко и откровенно; заставил озвучить постыдные мысли и желания, принудил отречься от них и запретил думать о другом. Но, муж безмолвствовал, не оставлял одну, и не давал даже на секунду погрузится на дно тоски и мук совести. В разгар зажигательного карнавала в Рио-де-Жанейро, она написали тушью серию черно-белых графических этюдов, назвав: "Ипохондрия".

Лина растворялась в окружающей красоте, изменчивых настроениях моря, словно списанного с картин Айвазовского и млела от знойных венецианских этюдов, иллюстрирующих полотна Феликса Зима. Задыхаясь эмоциями и впечатлениями, она теряла голову, и отчаянно веселились. Она влюбилась в ночные клубы Италии, куда водил ее Ян. Со смешенным чувством удовлетворения, она испытывала до утра перегруз звука, хаотичных движений, дикой пляски огней. А после, без угрызений совести, поздно завтракала в номере и дегустировала в кровати тончайшие сыры и вино. Олсен наполнил деятельностью каждую минуту, словно движущая сила жизни, толкал вперёд, не давал грустить или думать о чём-то не связанным с летом, нарядами, праздником и весельем.

Бесконечная всеобъемлющая забота! Муж оберегал ее, словно музейный экспонат. Именно так, Лине представлялись их отношения: безделушка на пьедестале, чья ценность безбожно преувеличенна. Дни-дни-дни... они походили на сновидения или сильный наркоз. Глубокой ночью, возвращаясь с очередного светского приема или вечеринки, Лина падала от усталости и проваливалась в беспробудный сон, чтобы утром начать все заново. Нескончаемый "День сурка"...

Но Лина привязывалась к мужу. Восхищалась его пристрастием к спорту. Он открыл для нее поло – грациозную королевскую игру. Ян с удовольствием принимал участие в любительских турнирах. Лина любовалась красивой посадкой мужа в седле, гордым разворотом плеч и уверенными движениями бамбуковой клюшкой, посылающей мяч точно в цель. Она же не продвинулась в игре, далее обожания красивых животных и бесконечных воплощений их на бумаге и холсте. Она не чувствовала под собой лошадь, не могла слиться с ней в целое, боялась причинить боль и неловко замирала бревном, рискуя свалиться. Из нее не выходил даже плохенький жокей. Выбор красивой шляпки доставлял больше удовольствия и занимал больше времени, чем участие Лины в игре. С тонкой английской иронией и врожденным тактом Ян беззлобно подтрунивал над ее неумелостью. Он умел заразительно смеяться. И перестав переживать, и мучатся, Лина окончательно завязала с поло. Она переместилась на трибуну, откуда любовалась изумрудным бескрайним полем, расположенным в провинции Барселоны, и виртуозным поединком команд.

Она полюбила непринужденные чуть резковатые манеры мужа, растянутые гласные, медлительную речь и невероятно зоркий, активный ум, который скрывался под ленивыми веками. Они много беседовали. В основном, говорил Ян, а Лина выступала лишь благодарным слушателем. Он говорил о Сократе и Пифагоре, Ницше и метафизике, логике и гипотезах, природе человеческих поступков, политике, религиях и войнах. Открывал иное толкование событий, о котором она не задумывалась. Иногда, муж заставлял ее высказывать мнение. Отстаивать его. Не давал сдаться на милость его аргументов, а потом нещадно разбивал ее теории. Лина краснела, понимая собственную ограниченность, и слушала мужа еще жаднее и внимательнее, проникаясь его широтой мысли и безграничность взглядов. И тогда, ей казалось, она выздоравливает, разрушительный дух покидал мысли, рассудок очищался. Она обретала свободу, была вольна выбирать. Так казалось, до наступления вечера. Потом все менялась...

Как ни старалась, Лина не могла прогнать из супружеской спальни третьего. Оставаясь с Яном наедине, она боролась с тенью, отгоняла воспоминания. Широко открытыми глазами внимательно следила за каждым движением мужа, чтобы не забыться другим. Но, деликатная заботливость ласкающих рук и не оставляла надежды забыться. Тело жестко напоминало: порезанные струнами, шершавые пальцы Берри могут быть разными – дерзкими, бесстыжими и отчуждёнными, но никогда заботливыми и ласковыми. Лина ненавидела ночи и ненавидела себя. Всеми силами она пыталась зажечься страстью к мужу, по достоинству оценивая привлекательность большого крепкого мужчины, сумевшего сохранить юношескую стройность и пыл. Она пыталась выдрать из сердца вросший корнями образ, как могла искажая, принижая его. Вспоминала все доставленные им мучения, оскорбления и обиды, но ничего не менялось. Пустая борьба с призраком.

Теперь, Лина до глубины души была признательна мужу за то, что он молчит, и никогда не заговаривает об ее странном поведении. Ни разу, Ян не дал понять, что замечает её холодность, безучастность, неуместное стеснение. Не спрашивал, отчего по утрам у неё опухшие глаза. Почему остатки ночи она проводит, вглядываясь в темное окно или читая книгу в другой комнате. Презирая собственную никчемность, Лина восхищалась сдержанностью мужа и искала способ стать его достойной. Она искренне надеялась на время. Время – то, что их связывает. Время – то, что у них общего. Все, рано или поздно, выправится.

На пятый день пребывания в Мадриде, когда Лина еще завтракала в постели, Ян вошел в комнату и положил на поднос два билета на воскресную корриду. Чашка с чаем, слегка звякнула о блюдце, когда Лина медленно опустила руку. Она не выносила вид крови: красный цвет давно символизировал всевозможный вид насилия. Участие в подобном зрелище – добровольная экскурсии на скотобойню, казалось, она уже слышит пронзительный визг. Подняв голову, Лина посмотрела на мужа и лучезарно улыбнулась:

– Великолепная идея! Что мне надеть?

Арену Лас-Вентас заполнили тысячи туристов. Тяжёлый солоноватый воздух кипел, обдирал лёгкие и давил на грудь. Лина поправила соломенную шляпу, тщетно спасаясь от послеполуденного солнца. Раскалённые лучи прожигали затылок. Но тореадор, изящный, словно танцор фламенко, не замечал жары, исполняя сложный пирует: молниеносно обернувшись, он взмахнул красным полотном и поманил раззадоренного ранами быка. Россыпь камней на коротком жакете, вспыхнула светом, окутав стройную фигуру смельчака изумрудным сиянием. Одним длинным пластичным движением тореадор оказался за спиной взбешенного соперника. Переполненное смертельной яростью животное по инерции пробежало по арене, развернулось и, опустив голову, бесстрашно ринулось вперед. Разгорячённые запахом крови, зрители вскочили с мест. Сражение приближалось к развязке.

На неуловимую долю секунды, Лина поддалась великолепию мгновения. Красота животного и человека, заворожила совершенством всех линий, собранных воедино в жуткой постановочной картине. Но эйфория уже исчезла, и подкатила тошнота. Лина отвернулась, прикрыла глаза под тёмными очками. Кусая губы, она старалась держать непроницаемое лицо и не портить мужу удовольствие, выдержав корриду до конца. Но, Яна не интересовало зрелище. Он склонился над разложенной на коленях картой и продумывал новый маршрут путешествия. Заглянув через широкое плечо, Лина проследила направление за указанным пальцем и вскрикнув от восторга:

– Толедо!

Да! Они отправятся в старинный город! Осмотрят музей Эль Греко, недавно пополненный двумя отреставрированными картинами двух испанских святых. Прошлым вечером, за ужином, Лина читала свежий выпуск художественно альманаха и случайно обмолвилась о ценных найдёнышах – неизвестных ранее работах художника, и вот, завтра они увидят их воочию. Лина наклонилась, хотела обнять мужа, но Ян обернулся; она не видела его глаз за солнечными очками, и не решилась. Лина растерянно замерла, но потом широко улыбнулась, так, словно не присутствовала на резне, а сидела в ложе театра, только... изнывая от жары. Вспомнив о роскошном андалузском веере в сумке, вынула и интенсивно замахала, еще сильнее обжигая лицо.

Выставив рога, бык нёсся вперед. Из-под копыт летел порозовевший песок. Гольфы тореадора горели малиново-красным, алыми всполохами развевалась ткань. Две пары глаз неотрывно следили друг за другом. Перекошенные лица за ограждением, свела судорога напряжения. Закатное солнце, казалось раненым, как изнуренное, умирающее животное. Оно тонуло в центре арене, где застыли окрашенные убийством руки, сжимающие тонкую шпагу. Всё окрасилось цветом крови. Лина не сдержалась, потянув поля шляпы на лицо. Женщины завизжали. Арена захлебнулась триумфальными возгласами. Лина зажала уши. Тореадор одержал победу...

Во всеобщем исступлении, как-то незаметно, Олсен повалился вперёд. Распахнув от ужаса глаза, Лина следила, как темная с серебром голова прижалась к ногам, словно Ян хотел заглянуть под сидение. Крупное тело медленно соскользнуло вниз. Она закричала. Ее крик затерялся среди сотен других. Упав на колени, Лина позвала мужа по имени, тщетно пытаясь приподнять, развернуть лицом. Лихорадочно оборачиваясь, она просила кого-нибудь вызвать скорую, вплетая свои истеричные ноты в апогейный хор.

Лас-Вентас не слышал, он стоя аплодировал тореадору, ликовал!

Лина бросилась на соседей, затрясла хорошо одетых женщин и мужчин дорогих комфортабельных рядов. От неё шарахались, отмахивались, сбрасывали как надоедливую мошку. Она кричала в потные возбужденные лица. В глазах темнело – шляпа где-то затерялась и красное раскалённое солнце, как шпага матадора, проткнуло лоб – арена кружилась, фигуры прыгали. Лина размахнулась и ударила кулаком ближний мясистый живот. Здоровенный детина охнул, бородатое лицо разъярилось, но Лина не дала ему прийти в себя, она потянула его за руку вниз. Искавшие обидчика, круглые глаза, еще сильнее округлились, увидев, распростертую в пыли фигуру.

Люди расступились. Темные загорелые руки подняли неподвижное тело, уложили на скамью, развернули бледное пергаментное лицо с безвольно-приоткрытым ртом. С треском отскочили пуговицы: кто-то рванул воротник шведки, освобождая шею и грудь покрытую темными волосами. Незнакомая девушка размахивала Лининым сломанным веером, опаляя щеки адским огнем. Среди шума и толкотни замелькала желтые медицинские жилеты. Деревянными ногами Лина плелась за носилками и оцепенело поднялась в карету скорой помощи. Оглушительно пронизывая спёкшийся воздух сиренами, автомобиль понесся по улицам Мадрида.

В кондиционированной прохладе медицинского центра, Олсен открыл глаза, смахнул с лица кислородную маску и сел на носилках. Непривычно холодными пальцами он гладил плачущую Лину по волосам, недовольно слушая сутулого мужчину в голубой униформе.

– Я в порядке. Не вижу причин задерживаться, – возразил Ян на английском, хотя прекрасно владел испанским, и видел, как буксует речь дежурного доктора, трудно подбирающего иностранные слова.

– Мы делать обследование. Ставить диагноз. Тогда понятно, нужно госпитализировать или нет. Нет – о´кей! Вы можете уходить. Завтра.

– Обследование? Вздор! Ничего не стоит ваше обследование, если вы не способны диагностировать элементарный тепловой удар. – Олсен поднялся на ноги и стряхнул с брюк пыль; пальцы коснулись разорванной шведки, безуспешно отыскивали остатки пуговиц. На бледном лице порозовели скулы, бескровные губы сжались в полоску. Резко отдёрнув руки, Олсен подозвал санитара и велел вызвать такси.

– Но, Ян! Ты не можешь просто уйти! Давай подождём до утра? Всего лишь до утра, ладно? Я останусь с тобой. Ведь я могу остаться с ним? – Лина посмотрела на доктора.

– Да. Есть зал ожидания для родственников. Удобный. Мы будем сообщать вам новости.

Олсен ничего не ответил, перевел тяжелый взгляд на Лину, застегнул расстегнутый пояс и заправил остатки рубашки в брюки. Она недоуменно моргнула, поток мольбы замер на губах. Врач хмуро оглядел супругов и развел руками. Сделал быстрые пометки в планшете, затем протянул бланк, заполненный неразборчивым почерком. Медленно двигая глазами по строчкам, Олсен, взял ручку и поставил размашистую подпись. Стиснув Линин локоть так сильно, что ей стало больно, он уверенно шагнул к выходу.

Поднявшись к себе в номер, супруги больше не говорили о случившемся. Отправив испорченную одежду в мусор, Ян отправился в душ, а Лина набрала по телефону гостиничный ресторан и заказала ужин. Дожидаясь заказ, она задумчиво смотрела на ряд чемоданов, занимавших половину прихожей. По обоюдному согласию, спустя год после свадьбы, чета Олсен засобирались домой.