Если бы

Глава 24

– Андрей, я тебя не понимаю, – Лина склонила голову и прижала телефон к плечу, вынув из комода пару джинсов, не глядя бросила в раскрытый саквояж:

– Хочешь знать, что я думаю? Твои слова как вязкий студень, что ты пытаешься скрыть? – Внезапная мысль стрельнула в мозг. – У Яна... есть другая?

Лина растерянно присела на кровать, слушая размытые фразы, которые окутывали липкой сладкой ватой. Вздернув брови, она пыталась представить перед собой Старкова, и связать сказанное с мужем.

– Стой, – потребовала она, не выдержав, – замолчи! Расскажешь обо всем этом в Нью-Йорке!

Отключив телефон, Лина посмотрела в черный проем, обрамленный плитой зеленого мрамора. Холодный камин вызывал неприятное ощущение темного провала: взгляд скользил и скользил – бесконечное падение, созвучное бесплодным думам. Она не могла понять: почему не может поговорить с мужем? Ян настолько занят, что не реагирует на звонки и сообщения? Поборов гордость, она связалась с его секретарем в нью-йоркском офисе, но Виктория невнятно бубнит, рассказывает о загруженном графике и засоряет электронный ящик ежедневным расписанием его встреч. Теперь, телефон мужа отвечает голосом Андрея, который интересуется делами школы и Натали...

На подъездной дороге зашуршал гравий. Лина выглянула в окно. Просунув озябшие ладони в рукава плаща, она закинула сумку на плечо, подхватила саквояж и спустилась по лестнице. Ханна выбежала их кухни, застыла в холле с растопыренными, красными от соуса, пальцами. Постное, одутловатое лицо перекосил испуг. Лина поборола желание рассмеяться и ускорила шаг. Она опередила, ковыляющего из гостиной, Найджела. Не сказав дворецкому ни слова, села в такси, и отрывисто бросила водителю:

– Бортмутский аэропорт!

Пересекая Атлантику, Лина не могла ни читать, ни спать. Муж ее не ждал, не хотел видеть – решение свалиться ему на голову, проходило по телу ледяной дрожью, оставляя на затылке, под волосами, противную испарину. Его молчание – ответ. Зачем понадобилось навязываться? Лина ерзала в широком кресле первого класса, мучаясь комфортабельный полетом и головной болью.

Нью-Йорк приветствовал грохотом, духотой и пылью. Лина не любила этот город. В судорожном сиянии мегаполиса не покидало стойкое ощущение дурной картины – квинтэссенции абсурда и китча. Парень выскочил из-под желтого капота неожиданно. Водитель ударил по тормозам и бешено посигналил. Во временную брешь, со всех сторон, хлынули люди. Лавируя между автомобилей, пытались сэкономить минуты на переходе – перебежать дорогу и исчезнуть в подземных туннелях или замуроваться в каменных обелисках, чьи верхушки дырявили небо, а каждый этаж погреб под собой чьи-то иллюзий. Обломки её собственных, тоже, валялись, где-то, здесь.

Лина стянула с плеча шелковый платок, затолкала вместе с плащом в саквояж и откинулась на сидении такси, пытаясь отгородиться от живого давления гудящих улиц, которые кишели воспоминаниями.

Муж не встретил в аэропорту, не прислал автомобиль... Ян не знает о её приезде или он его не волнует? Лина взглянула на часы, механически перевела стрелки на пять оборотов назад. Больше всего она злилась на Старкова. Именно ему хотелось отпустить дюжину подзатыльников. Напустить столько тумана! Тумана и неопределенности ей хватало в Дорсете – она им захлебнулась, переполнилась под завязку. Чтобы решится беспокоить мужа – она истощила себя до капли, дошла да предела, когда стерлась не только разметка, но сама дорога исчезла под непроницаемым покрывалом. А она все идет. И нет, этому, конца. Куда ни ступи – пропасть. Если у Яна другая женщина, он бросил её, разводится: почему не сказать, как есть? Любая, правда, лучше зыбкого расплывчатого тумана, который ни удержать в руках, ни избавиться. Чернота за окном заключила в траурную рамку неоновые огни витрин. Лина сцепила холодные пальцы и стиснула между колен: что она будет делать?

Автомобиль остановился перед стеклянным входом многоэтажного офисного здания. Лина медлила, не зная, как поступить: отпустить такси или просить водителя дождаться? Наконец, неохотно протянув кредитку, она вышла. Окна последних этажей, казалось, светили особенно ярко; широкая полоса света самоуверенно парила в небе. Лина запрокинула голову: видит он её? замечает, как она напугана?

Вынув из сумки пропуск "OSGC" она показала его двум рослым охранникам и прошла через арочный металлодетектор к лифтам. Зеркальная кабина слишком быстро взвилась верх. Лина не успела привести в порядок мысли, неуверенно ступив в вестибюль.

– Где найти директора?

Парень в синей униформе удивленно взглянул, но указал в конец длинного коридора. Расправив плечи, Лина подобралась. Уверенно чеканя шаг, она миновала ряд одинаковых дверей и вошла в просторную приёмную. От экранов мониторов вздернулись две женские головы. Лина уронила на пол саквояж и улыбнулась, соперничая фальшивостью улыбки с оскалом худосочной брюнетки:

– Вы, должно быть, Виктория?

Глаза секретаря по ступенькам морщин взобрались на лоб; она по-птичьи дернула головой:

– ...Миссис Олсен?!

– Привет! Мистер Олсен у себя? – Лина оглядела две тяжелые двери и шагнула к ближним.

– Нет! Туда нельзя! Это кабинет мистера Стивенсона! Он занят! – взвизгнула молодая блондинка.

– Правда? – пробормотала Лина и с силой распахнула вторые двери, опередив Викторию, рванувшую из-за стола.

Сдержанные цвета, кожаные диваны и деревянные поверхности внушали атмосферу камерности, скрадывая внушительные размеры комнаты. Стук каблуков вбирали плотно задёрнутые шторы, которые чередовались с лаковыми панелями. Лина не видела этих окон – они выходили на другую улицу. Здесь никто не выглядывает вниз. Всё самое важное происходит внутри – несущественное отсечено портьерами.

– Прилетела-таки!..

Слова зазвенели в тишине оборвавшегося разговора. Три пары глаз следили за Лининым приближением. Она обогнула стол переговоров и опустила сумку в пустое кресло, уловив на полированных ручках размытое отражение. Двое мужчин, в отлично скроенных костюмах, перевели вопрошающий взгляд на Старкова. Он поднялся и пригладил ладонью волосы; загорелые пальцы забегали по пиджаку, неловко застегивая пуговицы.

– Джентльмены, давайте перенесем наш разговор на утро. Прошу меня извинить. – Он проводил мужчин к выходу, что-то шепнул Виктории и неохотно приблизится. Лина устало прислонилась к столу:

– Тебе не идет, этот, кабинет. Не хочешь рассказать, что делаешь в кресле босса?

– Если честно, не очень, – кисло произнёс Андрей.

– Где Ян?

– Когда ты прилетела?

– Час назад.

– Ты уже решила, где остановиться? У нас освободился шикарный пентхаус...

– Андрей, хватит мне заговаривать зубы. Что происходит?

– Давай присядем. Как ты относишься к коньку?

– Пошел к черту! – не выдержав, огрызнулась Лина. – Я не собираюсь с тобой пить! Где мой муж, Старков?

– А я выпью. И тебе налью.

Андрей распахнул дверцы бара, замаскированные под медовое деревянное панно. Кисти крупно вздрагивали, лихорадочно отвинчивая пробку. Горлышко бутылки мелко выстукивало по краю бокала: толкаясь и прерываясь золотистая жидкость потекла по стеклу. Лина медленно опустилась на край кожаного дивана, над которым взбегал к солнцу каменный горный пейзаж, отливающий свинцом и суровостью, смутно припоминая в картине собственную руку.

– Не надо было приезжать, – вздохнул Старков. – Это ошибка, Василек.

– Но, я здесь.

– Да, ты здесь. И вынуждаешь меня нарушить слово.

– Какое слово? О чем ты говоришь?

– Тебе не нужно было приезжать... – Взмахом согнутой руки Старков отправил коньяк в горло.

– Андрей, где мой муж? – вскипела Лина.

– В больнице, – глядя в сторону произнес Старков. – Госпитализировали в прошлую среду.

– Что с ним?

Андрей не слышал, опустив плечи, он мотал головой, обращаясь, словно к себе:

– Там невыносимо. Все белое и зеленое. Эти люди – пациенты, такие беззащитные, зависимые и... Ян, среди них. Ты не должна была знать. Я никогда не нарушал данного ему слова. Ты вынудила нарушить. Впервые...

– Что я не должна знать? – проговорила Лина севшим голосом.

– У него... лейкоз.

Она попыталась расхохотаться, сказать, чтобы Старков перестал ломать комедию. Рот нервно дернулся, и не издал ни звука. Стеклянные бока заскользили из влажных пальцев. Андрей присел рядом, одной рукой обнял плечи, другой подхватил бокал и поднес к лицу:

– Выпей!

Алкогольные пары набились в ноздри и горло. Лина сделала глоток и, задыхаясь, закашлялась. Шаровая молния покатилась и взорвалась в желудке. Искрами брызнули слезы. Андрей держал бокал, заставляя выпить еще. Тяжело дыша, Лина слабо оттолкнула его руки. Он не настаивал. Влажно блеснув в рассеянном свете, серые глаза смотрели печально и сочувственно.

Лина отвернулась. Взгляд скользнул по кабинету Яна. Всё так живо было им: его воплощением вкуса и умеренности. Его энергия и могучая основательность в каждой детали. Захотелось завизжать. Нарушить эту гробовую тишину. С грохотом свалить со стола ноутбук, тяжёлые статуэтки; сорвать картины со стен и топтать, это все, топтать! Крушить!

Лина вскочила, приложила к пульсирующим вискам кулаки:

– Ты говоришь о... раке крови?

– Да. Хронический лимфоцитарный лейкоз.

– Вы скрывали это от меня?

– Да.

– Кто придумал?

– Ян.

Лина кивнула:

– Когда он узнал?

– Я не уверен. Думаю около семи лет назад. Последние четыре года у него была ремиссия. Он находился на поддерживающей терапии.

– Ремиссия?! Поддерживающая терапия?! – Она задрожала, слезы хлынули внезапно, как и накатила злость. – Ты все знал? Знал и не сказал мне?

– Лина умоляю, присядь. Обещаю, я расскажу все. – Андрей протянул руки, пытаясь снова обнять и усадить на диван, но она сделала шаг назад, с ненавистью бросив:

– Расскажешь, все? Ладно, давай! Я слушаю! Только смотри мне при этом в лицо!

– Не надо так, – хрипло проговорил Андрей. – Тебе не станет легче.

– Легче? – Лина недоуменно посмотрела в несчастные глаза. – Хорошо, – переведя дыхание, она резко втянула воздух: – Говори.

– Я узнал о болезни неделю назад. Только, когда Яна госпитализировали. Он выглядел очень плохо, похудел, стал носить очки. Все время ссылался на последствия, какого-то, гриппа перенесенного в путешествии. Но, ты, наверное, знаешь…

Лина стиснула ладонями чужие деревянные плечи. Из тумана неожиданно четко всплыл черный чемодан, который Ян возил за собой и никому не разрешал прикасаться; закрытые двери ванной комнаты, где он подолгу закрывался перед сном, когда они еще делили спальню; алое пятно крови, однажды замеченное на его зубной щетке и желтоватая бледность смуглой кожи по утрам; тепловой удар в Мадриде; усталость и вялость мужа в Дорчестере, синяки под глазами, потухший взгляд, и... очки...

Как?! Как можно быть, такой, чудовищно невнимательной идиоткой? Как можно умудриться проглядеть симптомы болезни? Симптомы рака крови… Лина зажмурилась и запрокинула лицо, по которому безостановочно бежали слезы. Как она могла отпустить его, так, надолго?!

– Во время совещания Ян потерял сознание, – глухо продолжал Андрей. – Его увезла скорая. А утром, из Лондона, прилетел этот бородатый – его лечащий врач. Ян разрешил мне присутствовать при разговоре. Так я узнал о болезни, и о ремиссии. Не знаю... я не уловил, в какой момент Ян перестал лечиться. – Лина закрыла рот ладонью. – Только понял, что при очередном обследовании, его показатели ухудшились. Полгода назад ему была назначена химиотерапия, но Ян отказался. А теперь она бесполезна. О том, что в течении болезни произошел рецидив и наступил бластный кризис, когда достичь ремиссии практически невозможно, мы узнали одновременно. – Андрей допил остатки коньяка из Лининого бокала и с грохотом поставил на журнальный стол:

– Три дня назад, Ян отказался от операции по трансплантации стволовых клеток и удалению селезенки.

– Что... это значит?

– Что процесс распространения аномальных клеток уже не остановить. – Лина неосознанно схватила Старкова за руку, не зная: хочет встряхнуть его или ударить. Он поднял голову:

– Хочешь знать, что это значит? В костной ткани, головном мозге и селезенке – везде, эти, мета... метастатические очаги. Через несколько дней они его доконают! – простонал Старков и уронил лицо в ладони.

Лина больше не плакала. Из темноты, далеко-далеко от сцены, на задворках театра, в последнем ряду, она наблюдала горе взрослого мужчины, смутно догадываясь, что оно для него значит. Дорогой костюм идеально сидел на широких чуть сутулых плечах, загорелую кисть опоясывал безупречный браслет часов "Ролекс" – из ограниченной коллекции – подарок Яна. Молодой и сильный мужчина, со скоростью ракеты, взлетевший в президентское кресло. Лина любила его в другой жизни, давно истёртой множеством подошв. Она не помнила его руки, утреннюю улыбку, вкус губ – ничего... Его слёзы не трогали.

Она протянула руку, механически погладила низко склоненную, аккуратно стриженую, голову. Внутри все помертвело и высохло. Реальностью стало только глухое биение сердца, что отдавало в кончики пальцев. Андрей благодарно уткнулся в ее ладонь. Он горько хоронил Яна, вжимаясь слегка колючим влажным лицом в ее руки. Лина не дышала, оцепенев. И вдруг сознание опалило жаром. Она дёрнулась:

– Где он? – Оттолкнув Стархова, она метнулась к двери: – Виктория, такси к входу! Живо!

Удары каблуков по паркету, отдавали в голову, выстукивая драгоценное время. Лина впилась в поникшие вздрагивающие плечи и с силой затрясла Андрея:

– Где он лежит?

– Онкологический центр...

– Какая больница?

– Здесь...

– Которая в Верхнем Ист-Сайде? Да, говори! Ну, же!

– Между шестьдесят седьмой и... шестьдесят восьмой восточной...

Лина простонала и схватила сумку:

– Сволочи вы! – бросила в дверях и со всех ног побежала по коридору к лифтам. Взглянув на зеленое табло, нетерпеливо взмахнула рукой, и кинулась к лестнице.

Ньюйоркцы спешили по домам, наводнив улицы переполненным транспортом. Машины не переставая сигналили и дергались в пробке. Такси медленно тащились в общем потоке, неповоротливо перестраиваясь, зависая на пешеходных переходах и светофорах. Выглянув в окно, Лина постучала в стеклянную перегородку:

– Пожалуйста, мы можем ехать быстрее? Я очень спешу!

Круглоголовый азиат щёлкнул по фуражке и пожал хилыми плечами. Лина порылась в кошельке и отыскала сто долларовую купюру, благодаря Бога, что поменяла немного наличных денег в аэропорту.

– Прошу поторопитесь! – взмолилась она.

Мыча под нос мелодию, водитель ловко поймал сотню и сунул в нагрудный карман. Пропустив образовавшееся окно между машинами, они вновь не успел перестроиться, и проехали поворот. Досадливо вскрикнув, Лина потеряла терпение:

– Включай аварийку и сдавай назад!

– Это запрещено. Повернём на следующем перекрёстке.

– Ты пропустил уже второй, болван!

– Ай, мисс, потише! Не видишь сколько, машин, а? Это – Манхэттен! Как могу, так и еду. Скажи спасибо, что не стоим. А не нравиться, иди пешком!

Поддавшись вперед, Лина прошипела:

– Если через пять минут твой тощий зад не окажется на шестьдесят седьмой улице, остаток дней ты проведешь, испытывая сожаления, что сегодня, прямо сейчас, не проявил сообразительность. Потому, что я заставлю тебя, есть свое дерьмо, до тех пор, пока оно не полезет из твоих волосатых уродливых ушей! Ты понял меня, говнюк?

Мужчина стиснул в кулаках руль, недоверчиво покосился и прибавил газу.

– Дерьмо! – Лина колотила кулаком по колену, заставляя смолкнуть голоса Свалки, которые одновременно восстали и рвались, свернуть олуху цыплячью шею.