Если бы

Глава 15

Первый снег пустился во второй половине дня. Северо-западный ветер усилился. Редкие прохожие плотнее кутались в куртки, втягивали головы в воротники и намотанные шарфы.

Ряды электронных часов одновременно мигнули, показав окончание торгового дня. Лина стянула кепку продавца, взяла резиновые перчатки.

– Пойдёшь с нами в ресторан? Мы собираемся в Китайский квартал, – Морин Томпсон отпустила последнюю покупательницу и обернулась. Веснушчатое лицо под огненной чёлкой расплылось в улыбке.

– Не могу, – Лина оттёрла плечом влажный лоб.

– Да, брось, ты никогда не можешь! Что мешает? Впереди уикэнд!

– Я работаю. Бахман разрешил дополнительные часы. К тому же в понедельник сложный тест. Буду готовиться.

– Ну-у, зря! Мы оттуда сразу на концерт. У Гэрри появился лишний билет. Неужто не хочешь пойти?

– Нет, Мо. Желаю хорошо повеселиться.

– Гэрри раскиснет, – вздохнула Морин. – Отвалил за билет подружки четыре сотни, а она его продинамила! Собрала шмотки и укатила с каким-то бейсболистом в Ванкувер. Хоть бы за день, а то за три часа до концерта! Гэрри сломлен, отдаёт билет за полцены.

– Четыре сотни?! – ахнула Лина, собирая под прилавком мусор. – Позовите Джейн из сервиса.

– Джейн? Да эта дылда слушает попсу! Рок, видите ли, ей шумный! Гэрри уже предлагал, – заметила Морин и с грохотом закрыла ящики под кассой: – Не хочется, брать кого зря. На тебя последняя надежда!

Протирая губкой ножки стеллажей, Лина вздохнула:

– Спасибо, Морин, но меня это не интересует.

– Святой Патрик! Мир катится в пропасть! Не могу поверить, что уговариваю за полцены оторваться на концерте Strangers!

– ...чей концерт?

– Лин, ты чудная! С Каррантуила плюхнулась? Весь интернет забит рекламой, улицы в афишах! Все только и говорят о концерте Strangers в Медисон арене! Гэрри как угорелый занимал деньги едва выбросили в продажу первые билеты, у тебя просил, помнишь? Нас месяц лихорадит, а ты не знала?!

– Я езжу на метро, – севшим голосом отозвалась Лина.

– Ага, и в своих вечных наушниках ничего не слышишь. Смотри повышение пропустишь!

– У Гэрри есть билет?

– Святой Бренан, говорить с тобой хуже, чем с Бахманом! Толкую двадцать минут! Так ты идёшь?

– Да, Мо, иду.

– Ну и супер! – она собрала со стола пачку банкнот и вышла в подсобку.

Лина вынырнула из-под прилавка, опустилась на стул. Уставилась в пустой полутёмный зал, судорожно соображая, где взять денег. Частый пульс боролся с логикой цифр. Она стиснула пальцами край стола и вскинула голову.

Скоро День Благодарения! Попросит у Бахмана оплату вперёд!

Выйдя из метро в ледяной вечер, Лина с Морин двинулись вверх по Мотт-стрит. Разноцветные китайские вывески хрупкие и мелкие, сваленные в кучу дома, словно разно-парные цветные носки, прилепились друг к другу от холода.

На каждом углу расцветал огнями сувенирный магазин или ресторан. Но хозяева не торопились расчищать подходы. Посетители проваливались по щиколотку в снег, толкались в дверях, создавая заторы. Непогода гнала людей в тепло ближайших баров.

Выбирая утоптанные дорожки, Лина забегала вперёд. От нетерпения горели подошвы. Она считала минуты, пока дотащится неповоротливая Морин. Отвлекаясь на яркие витрины, та аккуратно переставляла ноги, боясь поскользнуться на высоких каблуках. Едва сдерживаясь, Лина дожидалась в конце улицы. Она начинала замерзать.

Притопывая на месте, подняла голову, узнала узкие окна с фиолетовыми ставнями. Она была в этом ресторане. Случайно зашла, привлечённая обилием европейцев за уличными столиками под красным шатром и впервые отведала контонскую кухню. Теперь столики и шатёр исчезли, но небольшая вывеска призывно вспыхивала иероглифами, зазывая в тепло.

В животе заурчало. Лина прошла мимо, жалея, что нужно брести по такой погоде дальше.

– Мо, ну как в такой обуви ты собралась на рок-концерт?! Ты же каблуки поломаешь! – в который раз изумилась, синея от холода под вывеской "Ху Тонг Пицца".

– Зато не намочила ноги в отличие от тебя, – огрызнулась Морин, осторожно спускаясь по тускло освещённым ступеням полуподвального ресторана.

Под низким потолком тянулись тёмные балки, чуть раскачивались красные бумажные фонари. Белёсый туман висел над столами с табличками о запрете курения.

– Надо выпить! – заявила Морин, перекрикивая музыку. – А! Вот они!

Компания в углу барной стойки потеснилась. Отогретые розовые лица дышали возбуждением. Морин заказала бармену текилу. Одним махом опрокинула в себя содержимое рюмки. Остальные последовали её примеру. Лина взяла пиво и подняла тяжёлый бокал, чокаясь со всеми.

Она вполуха слушала низкого итальянца в кожанке с заклёпками. Обхватив ледяной бокал с шапкой сливочной пены, держала в поле зрения часы за спинами гремящих стаканами официантов. Парень придвинулся, едва не забираясь к ней на стул и разглагольствовал, как пьют русские. От него пахло сигаретами и потом. Лина не выдержала и дёрнула подругу за локоть:

– Пойдёмте уже! Мы опоздаем!

– Опоздаем? Ты чего? Ещё уйма времени!

– Но мы не успеем занять очередь!

– Очередь? – Морин расхохоталась, обняла плечи, выдыхая в лицо пары алкоголя: – Дурочка, моя! Это Нью-Йорк! Здесь просто! Никто не занимают очередь за сутки! Мы ещё успеем опрокинуть по рюмочке и выкурить косячок!

Лина попыталась расслабиться, но не могла прекратить гипнотизировать часы. Видела только стрелки.

Порыв ветра сбил с вывески снег, отправил в лицо и за шиворот, едва компания поднялась из метро. На поверхности царил праздник: танцевала и подмигивала неоновая реклама, загорались бегущие строки, шустро сползали с фасадов зданий под ноги. В размытом свете горящих экранов на фоне афиш кружили снежинки, как рой незрячих светляков, ослеплённых улыбками Strangers.

Смеясь искусственным тонким смехом и горланя песни, ребята влились в людской поток, устремились по переходу зебры к огромному спортивному комплексу "Мэдисон арена".

Перехватило дух, колени подогнулись, Лину завертел бурлящий поток. Она едва разглядела на стенах фойе афиши с прошлых легендарных концертов и спортивных состязаний, как вдавило в турникеты и выбросило в светлый коридор.

Стадион до отказа заполнился живым гомонящим теплом. Окантовывая площадку перед сценой, ряды красных сидений взбегали вверх под полуоткрытый купол, сияющий прожекторами.

Придя в себя, Лина удивлённо оглянула боковой танц-пол позади второй фан-зоны. Неудобные и дешёвые места едва ли стоили сотню...

Она поймала косой взгляд Гэрри и презрительно сощурилась. В прокуренной пиццерии Лина отдала ему двести пятьдесят долларов: "для своих". Она отвернулась от него и от соучастницы "развода" Морин Томпсон, запретив себе размышлять о мелочах.

Лина зябко обхватила плечи, унимая нервный озноб как перед экзаменом. Поднялась на носочки и вытянула шею, всматриваясь в огромную сцену. Боковые и верхние экраны транслировали группу разогрева. Молодые ребята исполняли шумный панк-рок. Вокалист с зелёными волосами сильно открывал рот, едва не заглатывая микрофон, и сильно тряс головой.

Переполненный стадион рокотал и гудел, слабо реагируя на музыкантов – опытный гурман не разменивался на закуску, приберегая желудок для основного блюда. Взмокший певец кричал песню за песней, туго раскачивая зал. Лина так и не поняла, исполнили рокеры подготовленный репертуар или просто отчаялись и собрали инструменты. Они исчезли в вялых аплодисментах.

Резким хлопком на сцену упало чёрное покрывало со знаком Strangers.

Разговоры оборвались…

В состоянии полусна Лина блуждала в лабиринте алхимических символов. Она сплела неугомонные пальцы и вздрогнула. Стадион погрузился в липкий мрак. Сжалась пружина напряжения. Тягостные мгновения отсчитывали удары сердца. Дыхание сдавило. Над головой проступило усеянное звёздами небо, цепляясь за очертания потухших прожекторов.

Все случилось одновременно.

Искры полоснули ночь. Тысячи скальпелей с треском разорвали пространство. Лучи сфокусировались в точку, задрожали и хаотично рассыпались, исполняя заданные инженерами фантастические образы. Чёрное полотно грохнулось вниз. Обнажилась залитая светом сцена. Сотни вспышек отразились в мириадах зеркальных пластин огромного экрана. Сверху обрушился звук. Прожектора ударили в небо и выхватили четыре скользящие точки. Раскатистый голос подхватил триумфальную ноту гимна, зажёг в венах фитиль адреналина и взорвал живую материю единым кличем:

– Да!

Стадион мощно вздрогнул, заволновался, ожил; он больше не затихал ни на секунду. Разбуженный зверь питался жарким дыханием, взбешёнными эмоциями, ширился, разрастался, выплёскивался за пределы трибун.

За густым лесом спин Лина не сдерживала слёз. Они полились ручьём по щекам, стекали по подбородку, скатывались за шиворот. Она не чувствовала их. Не чувствовала холод. Не слышала визга. В ушах звучал один голос. Прижав ладони к лицу, она смотрела на фигуру соскочившую с неба и боялась сморгнуть.

Подчинив морозную ночь и арену, Крис Берри мягко приземлился на сцену. Сделал кувырок, избавился от страховки и выпрямился во весь рост.

Публика зарыдала. Взвыла. Взметнулись руки.

Берри отбросил назад волосы, сомкнул кулак в обрезанной перчатке вокруг микрофона, запрокинул корпус под немыслимым углом. Игнорируя законы гравитации, он исполнял дикий языческий обряд, понятный ему одному, но вводящий в транс миллионы. Одетый в густые чёрные надписи жилистый торс светился, будто внутри горел огонь. Лина не разобрала ни что написано, ни на каком языке. Слишком далека от сцены, от логики, от смысла она держалась за прямую стрелу фигуры. Слова, буквы, символы переходили на плечи, опоясывали руки, спускались на ребра и по рельефному животу исчезали с тугими венами в узких кожаных брюках, заправленных в высокие сапоги.

Лина впилась зубами в кулак. В прицеле лазерных игл ожил безрассудный идол, чуждый человеческим слабостям. Берри нырнул в кольцо ремня, стиснул чёрную матовую электрогитару и завертелся волчком. Посыпались искры мощного тяжёлого рифа. Напор усилил пронзительный, насыщенный вокал.

Свет. Звук. Голос. На пределе. Новые аккорды поднимали планку выше. Острая как нож энергия пронзила тела слушателей, вибрировала в каждой клетке.

Зал хлопал. Прыгал. Кричал. Пел. Послушно исполнял приказы со сцены. Зрители захлёбывались, едва справлялись с напряжением. Миг... и все рухнут как подкошенные, отдав эмоции до капли! Но Берри не давал передышки: вёл дальше и выше, заставлял каждого перешагнуть предел возможностей.

Выразительный голос летел, делал петли и витки, обволакивал обертонами и полутонами. Он поднимался, застревал высокими нотами в груди, накалялся и атаковал. В сердце взрывались пронзительные ноты скрима. Яростный первобытный крик разнёсся над стадионом и пробрал до костей.

Люди сошли с ума. Они толкались и бились в истерике.

Лина не хотела, чтобы он так пел! Казалось, это она сейчас охрипнет, и это её связки вот-вот треснут. Не хотела, чтобы он говорил с залом, смотрел на них, улыбался! Она страдала от невыносимого чувства – делить его с тысячами глаз.

В свете лучей хлопья снежинок мигали рубиново-красным и сгорали. Берри покинул врезанную в фан-зону узкую сцену, разбежался и прыгнул на боковую конструкцию из металлических балок.

Стадион задохнулся криком.

Берри поднимался с ловкостью альпиниста. Зажимал одной рукой микрофон, подтягивал тело, забрасывал ноги на следующее перекладины. Он добрался до сооружения светотехники, оттуда сиганул на узенькую лестницу, натянутую на высоте пяти метров над запрокинутыми головами.

Зрители визжали, протягивали растопыренные пальцы.

Экспромт экзальтированного фронтмена или заранее отрепетированное действие снова и снова повторили огромные экраны. Но зал не задавался вопросами. Он ступил за грань реальности вместе с остервенелыми ударными, вышибающими дух из лёгких, и низами басов, застревающими в глотке.

Опустив голову, Стюарт выжимал тревожный рёв электрогитары. Вуд наскочил на барабанную установку и неутомимо крушил в щепки, капельки пота разлетались с кучерявых волос. Ривера упёрся ногой в ящик монитора на краю сцены, раскачивался в трансе, рискуя рухнуть с бас-гитарой вниз. Музыканты дышали со стадионом в унисон. Они подчинялись биению сердца своего лидера.

А Берри бросил вызов небу, звёздам, бурлящему в ногах людскому морю. Он балансировал на кромке сознания чистым сгустком энергии. Растворялся в ней и растворял всё вокруг. Именно этого состояния жаждали фанаты. Взорваться фейерверком! Прожить один миг в состоянии богов. Именно за это боготворили Берри. Здесь, в Нью-Йорке, Лина осознала то, чему не могла найти объяснения в Киеве. Полными пригоршнями Берри давал им легальный наркотик.

Руки тряслись крупной дрожью. Она дышала острым счастьем. Живой, яростный он безжалостно кромсал устремлённые к нему сердца, и себя вместе со всеми. Она слышала надрыв в его голосе. Он не пел, а сгорал. Его огонь опалил первобытным ощущением угрозы.

Нестерпимая жара. Все пекло. Пламя поедало внутренности. Она горела!

Лина распахнула пальто, движением плеч сбросила в ноги. Размазывая под пальцами слёзы, она лихорадочно оборачиваясь. Искала в разноцветных пятнах отражения тех же чувств, переполнивших сигналами тревоги.

Кто видит разыгрываемую на глазах трагедию?

Вокруг частокол скачущих спин. Люди толкались, закручивались в слэм, криком тянули невозможно высокие ноты. В прерывистом свете софитов агонизировали бледные щёки.

Лина дёрнула Морин, прокричала в ухо. Голос разбился о барабанную дробь. Она грубо затрясла подругу. Мо раскачивала руками и не реагировала. Лину качало и подкидывало в слепом разноцветье тел.

Луч прожектора впился в фигуру, висевшую в воздухе. Напряжённый, как перед прыжком, обнажённый торс блестел от пота или сгоравших на нём снежинок. Дорожки воды проделали брешь, превратили надписи в серое месиво. Чёрные волосы прилипли к вискам, расчертили лицо царапинами. Его голос срывался. Сексуальная хрипотца – следствие застарелой травмы связок, которые он не щадил, исполняя песни только на пределе человеческих сил – превратилась в надрывный сип.

У Лины в горле застрял вопль. Мужской крик ударил в голову, разбился под черепом сотней вопящих осколков. Она растолкала соседей:

– Вы не видите?! Он сейчас умрёт!

Как эквилибрист Берри балансировал на хрупком мостике и страшно хрипел в микрофон. Под широко расставленными ногами бурлили руки. Тысячи и тысячи жадных рук, словно разинутые голодные рты. Крис раскачивался, скалился в запрокинутые лица. В одно мгновение он превратился в матадора. Он вводил в состояние слепого бешенства смертельно опасного зверя, задыхался смехом и дразнил красной тряпкой бесконтрольные эмоции.

Отпихивая людей, Лина протискивалась вперёд. Страх подгонял. Каждый удар сердца грохотал: опасность! Кто-то же должен заставить его прекратить!

…Плечи, руки, локти, пуговицы, замки, рюкзаки, ремни…

Липкая трясина не пускала, сопротивлялась, царапалась, кусалась. Она душила, рвала джемпер, запутывалась в волосах. По миллиметру, по вздоху Лина подбиралась к сцене. Мужчине над головой намертво приковал взгляд.

Где охрана? Почему никто не остановит его?

– Снимите его! Снимите! Снимите! – завизжала она зверем, прорвав толщу басов.

В лицо обрушились кулаки. Локти вывернуло из суставов. Удар наотмашь снёс голову. Цепляясь в чьё-то плечо, Лина кричала и кричала, пока не уплыл пол. Она рухнула под лес сапог, её понесло вперёд и в темноту.

Сверху заскрежетал металл.

Железный трос вырвал болты и крепления, полетел вниз под пронзительные вопли. Вслед за перекрытием рухнул Берри. Его проглотила истеричная масса, а он ещё пытался допеть. Разрывая связки и динамики смертельным рыком, горло вытолкнуло с кровью последние слова.

Руки кинулись отовсюду, потянулись алчно к живому мясу. Зверь получил обещанную жертву. Он взбесился, ликовал! Разъярённые люди одурели от запаха крови. Они дрались за плоть, вырывали, отдирали, тянули в стороны. Леденящие крики ужаса заполнили стадион, заспорили с барабанами и гитарами зависнувшими в апогее.

Ошалелые зрители выбирались из свалки тел, калечились и зверели от боли все сильнее. Охрана отпихивала толпу, беспорядочно сыпала кулаками, извлекая новые стоны. Криса Берри выдрали из намертво вцепившихся ногтей, скрюченных пальцев, освободили от чужих рук и ног, обрывков одежды. Широкие спины заслонили распростёртую в крови фигуру.

Солёный горячий воздух вибрировал и скулил. В небе носились лазерные лучи. Обильно повалил снег, спеша превратиться в грязно-красные лужи под ботинками.

Оглушительно взвыли сирены.

Стена полицейских появилась на входе, наступила со стороны боковых трибун. Дубинки и слезоточивый газ подавляли панику и сопротивление. Копы выводили дезориентированных людей на улицу.

Бригада скорой помощи промчалась по коридору чёрных щитов. Заработал слаженный механизм: Берри подняли, уложили на носилки. Кислородная маска скрыла лицо. Раскачиваясь в такт шагам, с носилок упала вывернутая рука, белая простыня утонула в ржаво-алых узорах.

Лина ничего этого не видела. Подробности злосчастной ночи узнала много дней спустя. Одни из носилок, мелькавшие десятками на стадионе, несли её к другому выходу.

Кареты скорой помощи несколько часов разрывали ночь сиренами. Половине из трёхсот пострадавших медики оказали помощь на месте, ещё четверть отпустили из госпиталей до рассвета домой. Остальных задержали дольше.

Лина оказалась в числе «счастливчиков», которые праздновали в медицинском центре День Благодарения. Сотрясением мозга, сломанным рёбрам и внутреннему кровоизлиянию в область грудной клетки она была обязанная десяткам пар ботинок, споткнувшимся об её тело.

В клинике её никто не навестил. Синие занавески справа и слева отрезали узкую койку от мира и от соседней. Лина не знала, что случилось с Морин, Гэрри и другими. Днями глядя в белый потолок с голубыми лампами, терялась в догадках и сомнениях.

Покидая клинику спустя семь дней, она больше не чувствовала боли. Эластичные фиксаторы на рёбрах не причиняли неудобств. Тошноту прогнали капельницы и таблетки. Синяки и ссадины заживали.

Лина восстановила здоровье, оплатила больничный счет, и в тот же день вылетела с работы.

– За прогулы, – коротко бросил Бахман.

Пряча глаза солнечной чёлкой, Морин Томсон занималась клиентом и не оборачивалась. Но Лина на неё не смотрела. Она собрала в коробку сменную обувь, пару конспектов и толкнула дверь.

На улице больше ничего не напоминало о первом снеге. Подошвы ботинок, как и прежде, месили серую грязь.