Если бы

Глава 17

Лина покинула апартаменты в Пасадине легко. Не испытывала горечи и сожаления, терзавшие, когда она съезжала из крохотной студии в Гарлеме. Она не успела ни подружиться, ни даже познакомиться с соседями, а приветливую миссис Бэнкс заменил угрюмый молчаливый консьерж. Грузчики погрузили в фургон последнюю коробку, и Лина молча положила на стойку ключи.

Она поселилась в тридцати милях от Лос-Анджелеса в долине Сан-Фернандо. Маленькая гостиница в Нортридже, неподалёку от парка Мэйсон, заменила дом и офис. За три недели, Лина не успела распаковать чемодан и рассмотреть цвет занавесок стандартного номера с двумя односпальными кроватями – подготовка будущей выставки занимала все её время.

Ян Олсен включился в проект со свойственной ему энергией и размахом. Кроме выписанного крупным ровным почерком банковского чека, он предложил к ее услугам своих специалистов. Но Лина не хотела обременять его задачами, с которыми могла справиться. Она любила погружаться в работу, вникать в нюансы и детали. Ей нравилось наблюдать, как из бесплотной идеи, лишь сформированной в голове, рождается материальная сущность с реальными очертаниями. Она с энтузиазмом подбирала помещение, подрядчиков и оборудование для будущей галереи. Вдвоём с Олсеном они решили, что выставка предстанет, а после обоснуется, в новом месте, на котором не лежит печать прошлых успехов или провалов – никаких чужих историй и лиц. Она сотворит себя сама, поднимется из пыли и заявит, никем и ничем не связанная, свободная и независимая. И Лина днями пропадала на объектах и складах, а в перерывах изучала мелкие цифры прайсов, сравнивая, проверяя и выбирая лучшие варианты.

Ян Эдвард Олсен вёл дела на трёх континентах – курсировал меж Европой, Америкой и Азией. Американский филиал "OSGC" располагался в Нью-Йорке в финансовом районе Манхэттена, и ранним утром, Ян поднимался в небо на частном самолёте, чтобы вечером возвратиться в Лос-Анджелес. Он преодолевал часовые пояса и расстояние в две с половиной тысячи миль туда-обратно трижды в неделю. Лине казалось: она виновница этих манёвров, и на этот раз, Олсен задерживается в Штатах из-за неё.

Они виделись почти ежедневно: обсуждали текущие вопросы, согласовывали планы, а в перерывах, беседовали о живописи и искусстве. Затаив дыхание, Лина внимала тягучим словам, поражаясь стремительности и точности мысли, которая скрывалась за ними, его железной хватке и развитой интуиции. Вновь чувствуя себя студенткой, она буквально конспектировала фразы, замечания, выражения – знала, он завтра не вернётся к вчерашней теме, и боялась, что-то упустить. Ян взял уверенный тон друга, наставника и доверенного лица. Он вёл себя корректно и предупредительно. Лина уже сомневалась, что мимолётный поцелуй случился на самом деле, а не разыгралась фантазия и взвинченные нервы не сыграли с ней шутку. Впервые за многие годы она наслаждалась близостью партнёрского плеча, которому могла довериться.

Допивая на ходу остывающий кофе, Лина спустилась со ступенек гостиницы задолго до назначенного времени. Хотела вдохнуть ещё холодный утренний воздух и полюбоваться заспанным безлюдным городом – таким, она любила его сильнее всего. Наблюдая, как улицы неохотно оживают, Лина потуже завязала пояс плаща и достала из кармана блокнот. Подставив рассыпанные по плечам волосы игривому ветру, она зарисовывала умытые и сверкающие на солнце изящные витрины маленькой французской булочной, прилепленной к бесформенному зданию страховой компании, своими многочисленными надстройками похожее на ракушку в известковых наростах.

Она заметила серебристый Роллс-Ройс Фантом, только когда водитель вышел из машины, мягко клацнув дверцей. Глаза давно пресытились изысками дорогого автопрома на дорогах Эл-Эй, где шелест колёс вторил шуму листьев, и богатство Олсена не являлось откровением, но его деньги не бросались в глаза, лишь единожды ослепив на яхте. Ян выглядел старомодно и слегка небрежно в своих далеко не новых костюмах, что Лина почти забывала о личном самолёте, о суммах перечисляемых его фирмами по первому требованию без всяких долговых обязательств, как и о его статусе влиятельного промышленника.

И теперь, слегка оробев, она скользнула в уютный полумрак высококачественной кожи и вишнёвого дерева, натянуто ответив на улыбку Яна, оторвавшего глаза от документов. Он назвал водителю адрес на окраине Ньюпорт-Бич, где взял в аренду коттедж, и углубился в прерванное изучение бумаг.

Лина ещё не видела свой будущий дом, позволив Олсену договариваться с агентом, знала лишь, что он крошечный с переоборудованным под мастерскую гаражом, аккуратным газоном и маленьким садом. Она рассчитывала, что арендная плата не будет заоблачной. Но устраиваясь на перламутровом сидении просторного салона, забеспокоилась – их с Яном представления о "дороговизне" весьма рознились.

За окном, словно карточки диафильмов, проплывали цветные картинки бульваров, дома сменяли друг друга островами затейливо подстриженной зелени. Лина нащупала в кармане телефон, боясь случайно пропустить вибрацию. Берри так и не перезвонил. Отбросив лохмотья гордости, она звонила ему ещё трижды, но каждый раз нарывалась на автоответчик. Его номер перестал отвечать даже вздохами Кимберли.

Взвалив на себя все возможные заботы, Лина загружала каждую минуту делом, только бы не остаться наедине с безрадостными мыслями. Чем сильнее она рвалась к Берри, тем больнее разбивалась, лишаясь душевного равновесия на тысячи часов. Любить публичного человека каторжный труд, но любить Берри – самоубийство. Мера боли? Где она? Сколько жизни оставить позади, прежде чем будет легче?

Лина едва замечала мелькание за стеклом невысоких домов, зелёных алей и парков, вздохнула, и почти сразу тёплая ладонь накрыла ледяные пальцы на краю сидения. Лина покосилась на прямоугольную кисть, не двигаясь, затаила дыхание. Спустя секунду, Олсен сжал ладонь крепче, обозначив перелом. Перед глазами запрыгал ряд тонких пальм, и Лина отчётливо расслышала, как за спиной со скрежетом рухнул мост, разделив отношения на «до» и «после».

Сбавив скорость, автомобиль неспешно катил по широкой дороге меж ухоженных коттеджей. Притормозив, свернул на мощённую светлой плиткой площадку перед белым одноэтажным домом с синими ставнями и серой черепичной крышей. Олсен открыл дверцу и галантно предложил руку, помогая выйти из машины:

– Приехали. Что скажешь?

Долетевший с океана бриз распахнул плащ, и Лина удержала полы, прищуриваясь, свыкаясь с яркими неразбавленными красками. Здесь было ветрено, но казалось теплее, чем в Долине, а воздух прозрачней и чище. Они пересекли травяную лужайку, окаймлённую невысоким бордюром розовых кустов усыпанных мелкими коралловыми бутонами. Лина непроизвольно улыбнулась: вспомнила, как подростком ненавидела дачу. Брезгливо следила за мамой, которая ловко обрезала розы и пыталась убедить, что ухаживать за растениями не менее интересно, чем их рисовать. Мама смеялась, придерживала старую соломенную шляпу, и так же щурилась от солнца, как она.

– Чудесный цветник, – хрипло выговорила Лина, надевая тёмные очки. – Напоминает о маме. Он бы ей понравился.

Олсен хозяйским взглядом окинул клумбу, соседские коттеджи справа и слева по улице, припаркованный у поворота автомобиль:

– Давно не виделись?

– Больше трёх лет.

– Пригласи её на новоселье.

– Хорошая мысль, – Лина отвернулась и поднялась тремя широкими ступеньками на крыльцо, затолкав поглубже разочарование: родители получили из посольства новый отказ в открытии визы.

– Зайдём внутрь? Здесь... прохладно.

Мягкий свет просвечивал сквозь облако фисташковых штор, наполняя просторную гостиную звенящей свежестью. Выкрашенные белой краской стены, молочная плитка на полу, деревенская мебель из выбеленного дуба и лёгкая нота лаванды в текстиле и воздухе окружили уютной простотой. Лина улыбнулась:

– Прованс… – Она подошла к спящему камину, провела ладонью по шероховатой каменной полке, казалось хранящей тепло былого жара:

– Мне нравиться.

– Рад это слышать. Полагаю, кухня несколько мала, но не думаю, что ты будешь проводить много времени за стряпнёй. Наверху хозяйская спальня с ванной, гостевая и второй санузел. – Олсен посмотрел на лестницу перед столовой. – Осмотрим?

– Знаешь... я немного устала, – проговорила Лина, не оборачиваясь. – Уверена, меня всё устроит.

С улицы доносился радостный птичий щебет, над каминной полкой звонко тикали часы. Поправив резную шкатулку, она погладила пальцем узор, хрипло проговорив:

– Ян, давай обсудим аренду.

– Забудь о ней. – Олсен прошёл на середину комнаты, обводя гостиную рукой: – С прошлой недели, этот коттедж мой.

Сунув взмокшие ладони в карманы, Лина выпрямилась и повернулась к нему лицом:

– Спасибо, Ян. Но, я так не могу. Мне очень жаль.

– Присядем, – он указал на один из мягких диванов перед журнальным столиком; с минуту сонно глядел на неё, затем откинулся на спинку: – Лина, выходи за меня замуж.

Она пыталась сглотнуть, но во рту пересохло. Загорелое лицо, напротив, прорезали морщины, придавая чертам выражение усталой горечи. Лина смотрела на Яна расширенными глазами, не думая, что он способен шутить, и все же сомневалась, что верно понимает.

– Выслушай не перебивая, – попросил Олсен, поправляя в вырезе светлого джемпера воротник рубашки. – Я променял молодость на старческую мудрость уже давно. Всю жизнь работал, воздвигая свою империю, и теперь, когда мне сорок восемь, я знаю: ничего другого в жизни не умею и уже не успею.

Он замолчал, и когда Лина решила, что Ян ничего не добавит, продолжил:

– Моя жена умерла десять лет назад. Детей у меня нет. Мне некому передать свою империю.

– Ян... – Лина пыталась ободряюще улыбнуться, – мне так жаль.

– Ты не поняла, – сухо заметил Олсен. – Меня не за что жалеть. Видимо, я недостаточно ясно выразился. Я не прошу милостыню или жалость. Не выношу благотворительность в любой форме. Я эгоист, Лина. И хочу вовсе не сиделку или компаньонку, а жену. Причём молодую, красивую и талантливую, с которой намерен, в том числе, заниматься и сексом.

Олсен поднялся, вынул из кармана портсигар, но передумав, вернул на место и подошёл к окну:

– Не хочу, чтобы между нами осталась тень недопонимания, – холодно проговорил он.

Лина рассеянно гладила обивку дивана в мелкий цветочек, слушая, как начищенные туфли неторопливо меряют каменный пол. Смысл слов, укрывающихся за английской сдержанностью, сбивал с толку. Перестав расхаживать, Олсен остановился в двух шагах. Широкие плечи заслонили свет. Вскинув глаза на рослую фигуру, Лина с сомнением произнесла:

– Ян... но ты не любишь меня.

Укрытая тенью снисходительная улыбка резко очертила носогубные складки гладко выбритого лица. Проведя ладонями по посеребрённым вискам Олсен негромко рассмеялся:

– Дорогая Лина, непосредственность твоего мышления меня восхищает. Кому как не тебе понимать свойственную человеку тягу к прекрасному: будь то красивые вилы, предметы искусства или женщины. Скажем так, сейчас, я рассматриваю вложение в современную живопись. Я делец. Мои фунты – твой талант. Попробуй взглянуть на вещи подобным образом.

Немного покоробившись, Лина усмирила задетую гордость и обдумала слова с предложенной позиции, стараясь быть как он: рациональной и практичной.

– И тебя не смущает, что я люблю другого?

– Что ж… – Олсен скрестил на груди руки и взглянул в окно. – Осмелюсь заметить, не лучший выбор, скорее даже, весьма отвратительный. Но, видимо художники расплачиваются за творческий гений, тем, что видят мир сквозь, одну им понятную, призму. Не мне судить. Могу лишь предположить, что вы не вместе.

Зная, что предательская краска опалила щеки, Лина кивнула.

– Извини, дорогая, я буду жестоким, но животворным, как лекарский скальпель. Если бы ты могла построить счастье с этим, так называемым "джентльменом"– этот разговор не имел бы места. Ты и сама это прекрасно понимаешь, ведь ты не только талантливая, но и умная девочка. Поэтому не лги, в первую очередь, себе. Вспомни: не все мечты должны сбываться.

– Я не могу от него отказаться, – Лина не отводила взгляда от пристальных карих глаз. – Не перестану надеяться. Уже пыталась.

Олсен молчал, но стиснутые кулаки крупных ладоней и выражение застывшего, словно маска, лица, заставило смолкнуть.

– Нет. Не отворачивайся, – резко приказал Ян. – Смотри на меня. Внимательно. Перед тобой безумец, державший мечту за загривок много лет и погубивший всё, чем дорожил.

Он подошёл к камину, упёрся плечом в выступающий угол, горящий взгляд медленно остыл и потух:

– Я родился на юго-западе Англии в графстве Дорсет. Родители владели небольшой скобяной лавкой и маленькой литейкой. Дела были плохи – мы едва сводили концы с концами. Тяжело работая в цеху и ничего не видя, кроме расплавленного металла, отец мечтал, чтобы единственный сын, никогда не подошёл к дьявольским формам. Мать тоже мечтала: она видела меня юристом. А я смотрел на известняковые хребты и мечтал забраться повыше. В семнадцать я уже имел разряд по альпинизму, оставив за плечами десятки восхождений различной сложности. После подрабатывал инструктором – водил в горы новичков. Три года наша группа готовилась к покорению Эвереста. Мы разработали детали, разбили связки, продумали до секунды маршрут.

Ян вновь вынул сигару и на этот раз неторопливо раскурил:

– Накануне восхождения я подрался в пабе. Выпал из окна второго этажа: поломал олух берцовую кость. Я отправился в госпиталь, а группа ушла в горы. Я не мог этого вынести – сотни тренировок насмарку. Сорвался. Буйствовал в палате, громил мебель как молокосос, а в горах мою группу накрывала лавина. Они погибли. Все.

Олсен больше не глядел на Лину. Медленно выпуская клубы дыма, он провалился взглядом в тёмное нутро спящего камина.

– Я помешался на той вершине, – продолжал он. – Для меня стало вызовом взять высоту. Но травма выбила из спорта на несколько лет. Ничего другого я делать не умел, потому стал вникать в сложности литья и изучать сплавы, чтоб, хоть, как-то помочь отцу и окупить свой хлеб. Последовали скучнейшие годы и нуднейшее восстановление, прежде чем, я вернулся в спорт. Я женился на своём реабилитологе и усыновил её шестилетнего сына. Когда мне разрешили нагрузки, приобщил всю семью к альпинизму. Мы всё делали вместе: посещали тренировочный зал, ходили в походы, поднимались по несложным, а потом брали и трудные маршруты. И вместе покоряли, снившуюся мне ночами, высоту, едва сыну исполнилось семнадцать.

Лина поднесла ладонь ко рту, отгадывая развязку за безликим тоном, словно излагающим нудную биржевую сводку.

– Несколько дней сильный ветер выматывал нас: мы изрядно обморозились и устали. Но, в тот день, погода благоприятствовала. Я был одержим – мне нужен был Эверест. Я тянул вперёд, заставляя нас двигаться слишком быстро. Мы шли налегке, оставив дополнительные баллоны с кислородом в лагере. Я все рассчитал: экономя, нам хватило бы одного баллона на подъем и спуск. – Олсен криво усмехнулся и покачал головой:

– На высоте 8356м, будучи в связке, мы сорвались. Подвела старая травма. Моя неловкость послужила причиной обвала снежного карниза. Я увлёк всех за собой. В какой-то момент мне удалось зацепиться ледоколом и остановить падение. Но трос Арона оборвался. Мальчик летел вдоль вертикальной стены около километра. У него не было шансов. Элизабет болталась в воздухе: была слишком слаба, чтобы суметь закрепиться. Мне удалось по рации связаться с лагерем. Нужно было держаться, пока доберётся помощь. В баллоне жены было достаточно кислорода, но при падении треснула маска, и он быстро заканчивался. Она часто теряла сознание, а спустя три часа, сорвала и выбросила маску. Мне же оставалось только держать нас. У Элизабет начались галлюцинации. В один из приступов она громко прокричала, что видит Арона, что там не высоко, и она будет прыгать.

Олсен выбросил остатки сигары в камин. Коричневый окурок медленно истлевал: дымок тоненько взвился, становясь все прозрачнее, пока не растаял.

– Твоя семья заплатила за мечту, – машинально закончила Лина, обхватив плечи дрожащими руками.

– Я больше никогда не поднимался в горы. – Олсен устало потёр переносицу большим и указательным пальцем. – Теперь, я предпочитаю море.

– Элизабет… яхта... – вспомнила Лина название белоснежного судна. – Ох, Ян, – она подняла полные слез глаза, – прости! Я знаю, тебе не нужна жалость, но у меня сердце разрывается. Не знаю, что сказать…

Некоторое время Олсен молчал и смотрел мимо, словно не видел её, потом сдержано улыбнулся:

– Ничего не говори, – наконец, произнёс он. – Просто прими моё предложение. Я верю, что сделаю тебя счастливой. Как и ты меня, если пожелаешь.

Взяв наброшенный на спинку стула пиджак, Ян подошёл к двери, обернулся у порога и произнёс уже привычным ленивым тоном:

– Подумай, Лина. Только не очень долго. У меня не так много времени ждать.

Низкий гул мотора разнёсся под окнами. Ссутулившись в углу дивана, Лина слушала шелест шин, пока автомобиль выезжал на дорогу. Болезненными толчками сердце било в рёбра. Осталось в нём живое место? Что она может дать? Как сможет осчастливить кого-то, если едва справляется с очередным днём?

Закрыв лицо руками, Лина застонала и повалилась на диван:

– Нет! Не могу! Пожалуйста!

Яростное эхо разнеслось по пустому дому, отразилось в пустоте одиноких дней, шагавших по пятам столько лет, и мучительно зазвенело в ушах. Лина долго лежала с открытыми глазами. Обступила темнота и холод. Снаружи. Внутри. Редкие машины проносились вверх-вниз по улице. Вспышки фиолетового света обозначали углы и чужую мебель, застывшую немым вопросом. Потом движение прекратилось и стало ещё темней.

Заставив деревянные конечности подчиниться, Лина встала. Натыкаясь на столы и стулья, разыскала кухню, раковину, кран. Умылась ледяной водой, оцарапавшей лицо как битое стекло, смочила пересохшее горло. Вернувшись в промозглую гостиную, отыскала плед и залезла с ногами в кресло. Откинув голову на спинку, Лина смотрела, как светлеют часы над каминной полкой, слушала, как просыпаются птицы, заливисто щебечут в кустах магнолий у крыльца.

Дождавшись девяти часов, она сунула руку в карман и достала телефон. Болезненно отсчитывая гудки, вдруг подпрыгнула:

– Крис! Это – Лина! Лина Калетник…

– Привет Лягушка.

– Привет… Я звонила тебе.

– Да?

– Трижды.

– Ого.

Наступила гнетущая пауза. Что-то росло и сгущалось в комнате, давило на грудь, мешая вдохнуть и выдохнуть. Камин увеличился в размерах, лестница раздалась вширь, мебель нависала, угрожая расплющить, словно Лина уменьшилась как Алиса в Стране чудес. Телефон показался чугунным, тяжело оттянув кисть. Двумя ладонями обхватив мобильный, она судорожно перевела дыхание:

– Крис, нам нужно увидеться.

– Согласен.

– Сейчас.

– Ну, – Берри хрипло рассмеялся, – если, ты настолько любезна и телепортируешь в мою постель, – он откашлялся. – На мне сшитые тобой шаровары. Не могу расстаться. Может, подскажешь, волшебное слово? Где, чёрт возьми, пуговицы?

– Пуговицы… – Лина сморгнула. – Ты не в Эл-Эй?

– Да, мэм, и чёртов токийский небоскрёб напротив, светит мне в глаз, мешая уснуть на чёртовом матрасе, подозреваю из деревянных палочек.

– Турне! – вспомнила Лина.

Берри что-то неразборчиво пробормотал и вновь закашлялся.

– Когда возвращаешься?

– Это допрос? Чего ты хочешь?

– Крис, я не хочу говорить по телефону.

– Давай говори, – приказал Берри.

– Я… – она запнулась.

– Ну? – его голос стал злым. – Только, не будь идиоткой и не рассказывай о сказочной беременности.

– О!.. Нет! Конечно, нет, – опешила Лина, сглотнув тугой комок. – Просто… я замуж выхожу.

– Дерьмо! – расхохотался, Берри. – Это все? Ну, валяй лягушка, пришлю тебе в подарок шампанского. Ящик. Уверен, ты предпочитаешь Кристалл.

Лина посмотрела на вцепившиеся в телефон напряжённые пальцы с белыми костяшками: так сжимали бездушный металл, словно держали жизнь. Она вздохнула и очень медленно расслабила руку. Вот и все, это не сложно.

– Пока, Крис.