Если бы

Глава 23

Поглядывая на часы, Лина недоумевала, что подтолкнуло ее принять приглашение от респектабельного семейства Тэмзин? Желание сбежать из дома подавило здравый смысл, сделав заложницей нудного семейного обеда. Она без интереса слушала полную брюнетку Джейн Тэмзин, учительницу средней школы. Вяло кивала ее мужу, сутулому профессору колледжа, и отцу, щуплому мужчине с треугольной седой бородкой – члену графского совета. Троица битый час сетовала на нехватку в Дорчестере подготовительных классов, старших школ и нового оборудования в государственных вузах. Лина натянуто улыбалась, прекрасно разобрав завуалированные намеки на благотворительность. Но мысли направились в другое русло. Она подумала, что могла бы открыть школу-интернат с художественным уклоном для детей из бедных и неблагополучных семей.

Идея зрела и крепла, питаясь бессонницей, неспособностью работать и отсутствием вдохновения. Лина точно знала, что сможет привлечь Джейсона со Свалки – он будет посещать ее классы. Она сможет дать таким мальчишкам и девчонкам безопасное место, окружение, которое не вызовет протест, и вручить орудие выживания. Сколько раз, ее саму спасала живопись?! Она честнее и действеннее любого брака с размытыми гарантиями, не зафиксированными брачным соглашением. Это таинство великого множества выражения формы, и каждое правдивое и настоящее – ни грамма лести и лжи. Можно сколько угодно смягчать линии, набрасывать покрывала теней и бликов, осветлять углы – суть подложки проявится. Ее не изменить. Лина могла часами бродить по Лондонской национальной галерее, смотреть на картины и ждать, давая возможность портретам и пейзажам заговорить и проявить подлинный характер, который ускользал от нетерпеливых и невнимательных. Иногда, Лина поражалась, сколько красивых и мужественных лиц опровергал один румянец – говорил за них, менял выражение глаз, делал безвольными, уродовал пропорции, а позам внушал напыщенность и порочность. Всего один мазок...

Лина думала о школе, не переставая. Больше не тяготили долгие ночи – в это время, она намечала цели, набрасывала в блокноте пошаговый план, выделяла сложные вопросы и неясные моменты, которые требовали разъяснения специалистов и муниципальных чиновников.

В конце зимы, Лина приступила к претворению задуманного в жизнь. Она готовилась к разным препонам и трудностям. Но, всё оказалось просто – деньги упрощали всё. Помещение нашлось само. После недолгого кружения желтого Бентли по седым от инея окрестностям – с Линой связались три риэлтерских агентства. Рабочий стол Олсена – в отсутствие мужа Лина пользовалась его кабинетом – поглотили технические характеристики и планы. Документы, на владение длинным одноэтажным зданием старой лесопилки и двух прилегающих складских помещений, подписали спустя две недели. Узнав о будущем строительстве, неподалеку от овечьих пастбищ и фермерских хозяйств, бригады подрядчиков повалили на объект, как красотки на кастинг: приезжали из Борнмута, и Пула, и соседних графств. Но Лина заключила договор с известной лондонской компанией, которая строила дорого и быстро. У нее были деньги – она покупала профессионалов.

Получив из Министерства образования список нормативных требований и технических условий для открытия учебного учреждения, Лина поручила изготовление мебели и оборудования местным производителям – семейной мануфактуре с многолетней историей и строгим следованием традициям экологичности и качества. Подбором кадров занимались несколько лучших рекрутинговых агентств, но Лина устраивала кандидатам дополнительное собеседование, подолгу разговаривала с желающими занять высокооплачиваемые, по меркам графства, вакансии. Ей важно было видеть не столько рекомендации и документы, подтверждающие квалификацию – сколько, глаза и руки людей, которые будут работать с ее детьми. Она тщательно выбирала команду, стараясь, как учил Ян, больше доверять интуиции. Беседуя с соискателями в светлых классах с резким запахом свежей краской, она одновременно получала аккредитацию и регистрировала будущую школу… по телефону, не в последнюю очередь, благодаря племяннику министра образования, частому гостю Олсеновских обедов.

Голос Яна, из динамика мобильного, был сух и далек, как голос чиновников из Лондона. Лина кратко сообщила мужу о планах и предпринятых шагах. Выслушав, Олсен попросил прислать его юристам копии всех документов, задал пару вопросов и отключился. На следующий день, он перезвонил: так же, как и Министерство, одобрил проект по телефону и сообщил, что часть финансирования выделит его трастовый фонд. Лина согласилась – она с радостью принимала помощь ото всех, анонсируя в газетах и Интернете благотворительные счета и привлекая спонсоров.

Лина открыла художественную студию в школьной пристройке, которую отремонтировали в середине весны. Она набрала детей, заинтересовав вкусными ланчами, будущими выставками во взрослой галерее и мультфильмами после занятий, и стала преподавать рисунок, скульптуру и живопись. Живя нуждами будущей школой и своими детьми, Лина проводила утро в кабинетах советников – вступала, без разбора, во все предложенные комитеты; потом ехала на стройку, вокруг которой пышно цвели деревья и кустарники, а после, в чистой и светлой мастерской, встречалась с юными учениками.

Лина засиживалась в студии допоздна. Аккуратно правила чуткими штрихами, незаметными неопытному глазу, смешные робкие рисунки. Она гордилась работами детей, тем, как ясно они видят краски и полно чувствуют жизнь, и хотела лишь научить говорить, что они чувствуют. Глаза терзало искусственное освещение – мертвый свет искажал цвета. Руку сводило напряжение. Боль в спине и онемевшие конечности напоминали – пора прерваться. Но, Лина не умела прерываться до тех пор, пока не падала от усталости – лихорадочно работала, как делала всегда, не умея с собою справляться. Она велела рабочим установить в углу кабинета маленький диван, едва заметный за густой листвой фикуса, и всё чаще, ночевала в школе. Охотно забывала расположение мебели и цвет стен в своей промозглой спальне, наведывалась домой, только, принять душ и переодеться.

К началу лета, художественной студии потребовались дополнительные учителя. Детей разделили на классы по возрасту и навыкам. Маленький кружок размером с футбольную команду, вырос в любительский марафон, к которому присоединялись все новые участники. Сумбурное рваное преподавание, постепенно выстраивалось в систему. Учебно-производственные процессы довелись до автоматизма. Студия зажила самостоятельным организмом, подчиняясь тщательно выверенному расписанию.

Строительство школы приближалось к концу, осталось постелить дерн на стадионе, закончить внутреннюю отделку классов и завести мебель с оборудованием. Подкреплённая финансами и влиятельными друзьями Олсена, которых Лине удалось уговорить стать попечителями, а также усилиями сплоченной группы энтузиастов, школа из идеи вырастала в живое физическое воплощение, обросла дисциплинами, преподавателями и классами. Они готовились с Дэвидом Тейлором, молодым амбициозным директором, с отличием закончившим местный Борнмутский университет, принять в начале года шестьдесят ребят.

Лина много времени проводила в продуваемых помещениях или подвалах, выскакивала то во двор, попадая под ливень, то поднималась на крышу в самый солнцепек, и долго разбитость и ломоту приписывала усталости. Она продолжала вести уроки, проверять домашнее задание, ночевать в кабинете и ежедневно встречаться с десятками поставщиков, одобренных советом графства, подписывая пачками контракты.

Высокая температура заставила Лину обратиться к врачу. Диагноз – грипп, вынудил делегировать полномочия Тэйлору, а уроки живописи, историю искусств и скульптуру – молодой учительнице из Пула. В неестественной тишине особняка, Лина боролась с жаром и упадком сил, тяжелее всего переживая, что школа строится, а студия работает в прежнем режиме. Телефон, все время, находился подле нее в смятых простынях, среди баночек с пилюлями, но никто не звонил. Вокруг продолжалась суматошная жизнь. Без неё.

В середине лета крикливая детвора разбежалась помогать родителям на фермах. Лина заскучала. Не знала, чем дальше занимать руки и голову. Слишком много свободного времени. Невыносимо много тягучих летних часов сочилось по капле со склонов. Минуты лениво впадали в Фром. Горстка учеников, которая еще приходила студию, заставляла вставать утром, пить кофе и садиться за руль. Лине нравилось вести машину в густом тумане, не представляя, что вынырнет из-за таинственного поворота. Инстинкты обострялись, и кровь бежала быстрее, согревая озябшие кончики пальцев, совсем как возбуждение, когда она впервые взялась за правый руль и влилась в левостороннее движение. Удлинённый капот втягивал в себя размытые очертания грунтовой дороги, которая хранила ночной холод. И выстукивая зубами рисунок рытвин, кочек и свежих канав, Лина мысленно считала, сколько миль успеет заасфальтировать до начала года. Проверяя вечером задания и готовя новые уроки, она понимала: отшлифовала очередной день до прозрачности и стерла краски, ещё до наступления.

Пытаясь вернуть ускользающий энтузиазм, Лина заучивала имена и истории будущих учеников, их родителей, опекунов и домашних питомцев. Читала заключения психологов и характеристики из социальных служб. Изучала уйму специализированной литературы, вникая в революционные методики обучения, а в перерывах на ланч знакомилась с новыми техниками в живописи, пробуя себя в постмодернизме. Но, Лина видела – всё меньше дел доводит до конца, теряет интерес ко всему. "Брошенки" из чердачной мастерской разрастались, проникали в школу, преследовали, чем бы она ни занималась. Лина боялась – это скажется на школе и ее детях. Правая рука теряла живость и гибкость, с трудом удерживала мастихин, совсем одеревенела, едва справляясь с простыми линиями. Лина доверяла все меньше себе, и все больше полагалась на профессионалов, как на инвалидные ходунки. Она больше не могла решиться на самостоятельные шаги. Что такое интуиция? Лина перестала ее слышать, как и незаконченные картины.

Яркое солнце заливало желтый капот, проникало сквозь лобовое стекло, согревая лицо. Лина медленно вела машину по широкой дороге Лондон-Роуд, вдоль кирпично-коричневых небольших сельских коттеджей, потом свернула в сторону реки и съехала на обочину. Заглушив двигатель, она вышла из машины, оставив дверь открытой. Облокотилась о багажник и запрокинула голову: медленно и глубоко вдыхала прохладный влажный воздух с привкусом чеддера и белых грибов. Она любовалась зелеными шарами тополей, что полыхали оранжевым пламенем в тёмных водах. Взгляд заскользил по легким облакам и зеленым долинам, разрезанным на темные полоски вспаханной земли, и снова вернулся к воде. Лина зарыла носки черных туфель в глину, чувствуя, как каблуки мягко увязли в почву. Она непоправимо опоздала на торжественную церемонию. В Дорчестере открылась новая школа-интернат с художественным уклоном. Должно быть, мэр уже закончил речь, журналисты сделали заметки, а фотографы – снимки. Маленькие, слегка напуганные вниманием, ученики, расходятся по классам...

Лина нагнулась и сорвала тонкую травинку, провела по щекам, закусила, ощутив во рту терпкий вкус зелени. Она не чувствовала желания спешить. Вчера до поздней ночи, она убирала в чердачной мастерской, собрала в коробки мусор и все испорченные холсты – вынесла в холл и велела Найджелу сжечь. Лина бросила попытки взяться за кисть. Она закончила рисовать и преподавать в студии.

Ночью, она неподвижно лежала в широкой викторианской кровати, только ладони медленно скользили по простыням. Ее раздражали эти монотонные движения, словно неконтролируемые сокращения конечностей душевнобольной. Но шорох от трения создавал живой звук. Лина не могла думать в тишине. Давно отбросив мысль родить ребёнка, она мечтала... Нет – больше не мечтала, а перебирала в уме разговор с советником Тэмзином, о детских приютах в графстве, и трезво планировала усыновление.

Лина представляла, как в доме появится ребёнок и вытеснит неестественную тишину. Чувствовала, что полюбит малыша всей душой – она уже его любила. В воображении рисовались маленькие ручки... Они тянулись к ней. Лина ощущала детские объятия и даже запах… По виску сползла слеза и закатилась за ухо. Погладив простынь, Лина спустилась взглядом по темным шторам, решив, что поставит кровать у окна – так, на всякий случай, потому что точно знала – малыш или малышка будет спать рядом с ней. На этой подушке. Лина улыбнулась – нет, конечно, на другой. Она купит новую подушку, самую лучшую – ортопедическую. Нужно взять Найджелу помощников: вырубить в саду старые деревья и кустарники. Там будет детская площадка и бассейн. Ведь дети так любят возиться в воде...

Лина повернулась на бок, подперла ладонью щёку, пытаясь разгадать последний сон. Снова снилась Джулия, но прошлой ночью, она пришла с Бекки. Они смеялись и шутили, подавая темно-синюю детскую переноску, накрытую желтым старым кружевом... Лина глядела в тёмный прямоугольник окна, в обрамлении ещё более темного силуэта раздвинутых портьер, понимая: ребёнок стал навязчивой идеей – конечной целью ее метаний.

Перекатившись на спину, она прижала пальцы к глазам и надавила. Надо обсудить вопрос усыновления с мужем. Поговорить не по телефону – лично. Но... Ян снова за океаном. Когда вернется? Планирует ли он вообще возвращаться? Бесконечно, невыносимо – дальше ждать невозможно!

Устав пытаться согреться в сырых простынях, Лина поднялась с кровати и распахнула окно. В грудь толкнул порыв холодного воздуха, но она упрямо осталась стоять. Скрестив руки, хмуро встречала очередной день, мысленно подгоняя его неспешное наступление. Решение было простым и естественным, как незатейливый холмистый пейзаж, который проступал на горизонте. Она поедет к мужу и заставит выслушать... Или разведется.