Если бы

Глава 12

Лина потянулась в постели, слушая движение автомобилей за окном. Расслабленные мышцы упивались поздним утром и выходным.

Наперекор суете рабочих дней сегодня она хотела все делать медленно. Неторопливо приняла душ и долго пила кофе из большой чашки, предвкушая поездку в Метрополитен.

Надев удобные кроссовки, Лина вышла из дома и поднялась к Пятой авеню. Неспешно прогулялась вдоль Центрального парка, и вышла к серому каменному зданию с рядами величественных круглых колонн, словно вырубленному в размытом небе.

Взяла у информационной стойки план и осмотрелась. Смущённая размерами и массивностью музея, отказалась от дорогого аудиогида, прикрепила на футболку жёлтый круглый значок с буковкой «М». Снова покрутила головой... Как обойти за раз несметное количество залов? Подумала, и направилась в любимый отдел европейской живописи.

Лина бродила длинными галереями. Переходила от одного экспоната к другому. Подолгу задерживалась у полотен, а иногда осматривала вскользь. Работы мастеров заставляли цепенеть, врастать подошвами в холодные плиты. Живые, дышащие – они рвали канву реальности и замедляли время. Лина становилась хрупким мостиком, перекинутым от глаз к холсту, бесконечно шагая в сердце картины.

Она порывисто взмахнула рукой, обернулась, выразить чувства... и уронила кисть. Извинилась перед молодой китаянкой и перешла к следующей экспозиции.

Под огромным сводчатым потолком, Лина потерялась. Кроссовки не чувствовали пол. Она свободно падала, словно обломком метеорита никому и ничему не принадлежала.

Не знала, как долго стоит.

Демонический, перекошенный рот графа Уголино – обречённого с четырьмя сыновьями на мучительную смерть – сжирал огромные грубые пальцы. Колодец одиночества заточил скульптуру Жан-Батиста Карпо. Казалось, можно коснуться стылых стен, словно они реальны и Лина рассматривает их изнутри...

Шумные туристы обтекали слева и справа их замерший секстет. Она не двигалась. Безмолвно отбивалась от одиночества, опустившего голову на грудь. Хорошо понимала, что сама вложила ладонь в холодные пальцы. Шаг за шагом уходила от сверстников в другую сторону, в молчаливую пустоту и, зашла так далеко, что самые надоедливые отстали. Они остались с одиночеством вдвоём. Лина кормила его, лелеяла... И вот, оно выросло и зажало рот, не давая, крикнуть о помощи.

Как найти дорогу назад?

Лина поднесла ладонь ко рту, словно крик мог сорваться, и чуть не потеряла сознание.

– Какая приятная встреча.

Выронив блокнот, она обернулась, упёрлась взглядом в серый пиджак:

– ...мистер Олсен?

– Здравствуйте, Лина, – улыбка осветила резкое лицо, собрала лучики морщин у карих глаз. Ян поднял блокнот и выпрямился:

– Приятный денёк!

– О, Мистер Олсен, здравствуйте! Я… – Лина не находила слов, – счастлива вас встретить! – порывисто протянув руки, она пыталась успокоиться.

– И я бесконечно рад, видеть вас, – он пожал протянутые ладони. – Прошу, зовите меня по имени.

– Да, хорошо, Ян, – она перевела дыхание. – Не верю, что встретила вас в Нью-Йорке! Вы здесь надолго? Андрей Старков с вами?

Олсен непринуждённо рассмеялся, явно польщённый радостью в её голосе.

– Признаться, я не менее удивлён. Хотя думал о вас в кампании Ван Гога у «Пшеничного поля с кипарисами», вспоминая вашу любимую картину, которая ныне украшает мой кабинет. Но, молодая леди, чтобы обстоятельно ответить на все вопросы, мне придётся пригласить вас на чай, – Ян вскинул кисть; под обшлагом чуть потёртого рукава блеснули массивные золотые часы:

– Что скажете, если приглашу прямо сейчас? Неподалёку есть питейное заведение, где заваривают вполне приличный чай. Хотя сейчас и не время для чая, если вы понимаете, о чём я, – он усмехнулся.

– С радостью выпью с вами «вполне приличный чай» в неурочное время! – засмеялась Лина.

Помедлив долю секунды, она положила пальцы на изгиб предложенного локтя. Крепкая рука под тканью и основательное тепло успокоили взвинченные нервы.

Шагая в ногу, они спустились на первый этаж, оставили за спиной уже не гнетущие массивностью залы. На улице Лина подняла лицо к тёмному небу, поражаясь, как незаметно ускользнул день.

Ресторан на Мэдисон авеню взорвался изнутри светом дневных ламп. Он ослепил после тусклых объятий сумерек, сбил с ног духотой и гомоном посетителей.

Олсен уверенно шагнул вглубь. Официант провёл их к свободному столику. Они отошли от шума барной стойки в спокойствие жужжащих кондиционеров.

Лина улыбнулась букетику живых ирисов на желтой скатерти и тёплым глазам напротив. Ответная улыбка согрела резко и безоговорочно, как креплёное вино. Олсен сделал заказ и протянул руку:

– Можно?

Она подвинула к нему блокнот:

– Конечно.

Ян медленно переворачивал страницы. Загорелая кисть оттеняла бледно-зелёный манжет рубашки. Лина посмотрела на зарисовки.

Она вновь увидела унылые переулки, потрёпанные браунстоуны, заброшенные фабрики и патрульные машины на перекрёстках. Когда вышла на остановку, не могла поверить, что в получасе езды от Пратта. И сейчас заново переживала смешанное чувство, когда попала на соседней улице в фантасмагорический мир. Энергия художников авангардистов и дизайнеров проросла в трещинах зданий, расколах асфальта и щелках ржавых дверей уличным искусством андеграунда и стала частью самобытной культуры.

Невероятный треш, возведённый в абсолют на фоне городского пейзажа, оживлённого светом и тенью. Все цвета радуги акриловых, водно-дисперсных, аэрозольных красок смешались в замысловатых теггах, граффити, трафаретных изображениях, создающихся месяцами. Они взрывали мозг, как и инсталляции из покорёженного металла с колючей проволокой, и показ мод на фабричных решётках.

А дальше поворот и... улица пустынная, заброшенная и грязная. Бедное социальное жилье и новая промышленная зона. Уродливые обрисованные стены, унылые фаст-фуды, прачечные, подозрительные латиносы и чернокожие. И одно желание: убраться подальше в такой же чёрный и расхристанный Гарлем, с пожарными лестницами на фасадах и коробками баптистских церквей. Теперь он казался беззлобным неумытым хулиганом, по крайней мере, до наступления сумерек.

Но, именно Бушвик, стал для неё сердцем Нью-Йорка.

– Где это? – Олсен поднял голову.

– Район в северном Бруклине. До сих пор не пойму как относится к этому искусству. Сложные чувства. Вам нравятся?

– Нет. Это вандализм, а не искусство.

Задетая категоричностью тона, Лина замолчала.

– Вы похудели, – заметил Олсен, откладывая блокнот.

– Работа, учёба, Нью-Йорк… – она неопределённо повела плечом.

– Понимаю.

Под пристальным взглядом, Лина покраснела. Подвинула цветы, составляла с посудой композицию.

– Расскажите сначала, – попросил он. – Например, как вы очутились в Нью-Йорке?

– Это просто. Международное сотрудничество, программа обменена студентами. Я учусь в Институте Пратта.

– Знаю этот колледж. Мой знакомый читал в нем лекции. В каком общежитии вы остановились?

– Я... – она вернула цветы в центр стола, – я не живу в общежитии.

Олсен не задал очередной вопрос. Он неспешно разливал чай. Струйка молока закружилась в темной воде. Ян придвинул Лине чашку.

Длинная пауза накрывала стол невидимым куполом, не пропуская кислород. Мужчины у барной стойкой громко рассмеялись. Лина потянулась к воротнику рубашки, расстегнуть... и вспомнила, что в футболке. Виновато посмотрела в спокойное лицо Олсена. Не зная, чем заполнить молчание, снова взялась за цветы, но заметила и убрала руки под стол.

– Там, в канцелярии, в Москве… напутали. Возникло недоразумение, – набрав побольше воздуха, выпалила она. – Не оказалось места в общежитии, представляете? – рассмеялась, отчетливо слыша фальшь. Деловито помешала ложечкой в чашке:

– Не отказываться же от места, правда? Я арендую симпатичную студию. На моей улице нет молодёжи, одни пенсионеры, тихо, спокойно...

– Кто оплачивает колледж? – перебил Олсен.

– Это государственный грант.

– А квартиру, вы?

– Да, подрабатываю в магазине, – глядя в сторону, Лина громоздила словесную стену: – Работа всего в квартале от дома, даже успеваю после занятий забежать переодеться. Очень удобный для студентов график, повезло с ней...

– Повезло, – повторил Олсен, черты утратили праздное выражение, широкая челюсть выдалась вперёд:

– Вы обратились к университетскому руководству здесь? Или в Москве? Когда они устранят это «недоразумение»? Кто возместит убытки? Надеюсь вы наняли адвоката?

– Нет. Не обратилась, – опешила Лина. – Но, мне не нужна компенсация. И адвокат не нужен. Меня вполне всё устраивает.

– Как насчет ваших родителей?

Лина опустила голову, уставилась на сцепленные пальцы. Захотелось излить едва знакомому мужчине душу. Очистить её. Рассказать, как миллионы людей стекаются утром в Манхэттен на поездах, автобусах, из разных районов, предместий, других городов. Безумный час пик! Трясешься в переполненном вагоне метро спина к спине, и хочется взвыть от одиночества.

Пожаловаться на страх перед щупальцами нью-йоркской подземки, когда спуск в «кроличью нору» леденит сознание сценами из фильмов ужасов. Идешь, опустив голову, сторонишься городских психов и внушаешь себе, что в темноту юркнула кошка, а не крыса. Как обходишь на ступеньках бездомных и прибиваешься к самой длинной очереди. Такие же как она, желающие попасть в вагон с кондуктором. Потому что поезд едет в Гарлем, а не в Диснейленд.

До боли в сведённых мышцах, хотелось признаться, как хочется стереть из себя Новицкого. Как гадко смотреться в зеркало. Как страхи глушат в динамиках звук, а запретные мысли ничем не изгоняются, и чем сильнее не думаешь о них, тем думаешь не переставая...

Прикусив губу, Лина представила, как открывает рот, коверкает словами кондиционированный воздух, и Олсен отодвигает стул, брезгливо вытирает руки платком. Она посмотрела ему в лицо:

– Я совершеннолетняя, Ян. Мне скоро двадцать четыре, шесть из которых живу самостоятельно, и решаю сама, – она замолчала, но заставила себя договорить: – Я знаю, чего хочу. Не позволю никому вмешиваться. Даже вам.

– Понятно, – протянул Олсен, держа взгляд и будто что-то решая. И вдруг Лина увидела себя его глазами, вспомнила ресторан в центре Москвы. Он так же пристально смотрел, но выражение глаз было другое. Теперь в них читалась жалость.

Лина догадалась, что он сравнивает её, теперешнюю, с той – другой, а у неё вместе со щеками утратили цвет даже волосы. Она спрятала руки в карманы, отвернулась к тёмному окну.

– Похоже, у вас появилась цель.

– Или всё та же мечта, – не оборачиваясь, отозвалась Лина.

– Могу утверждать одно – вы не расскажете, пока не захотите. А знаете, – Олсен навалился на хрупкий стол локтями, – мне вдруг захотелось, чтобы вы захотели, – тёмные глаза сверкнули в полумраке пустого ресторана.

Лина посмотрела на свободные столики, решила, уже поздно, и пора прощаться.

– Но, я уважаю ваше решение, – продолжал Олсен. – Нравится ваша позиция. На крепких орешков у меня чутьё. Интуиция в делах порой важнее аналитики, – он расслабленно откинул плечи на стул.

Неуютно выпрямляясь, Лина нащупала под столом сумку. Ей не нравился разговор. Олсен нахмурился:

– Позвольте быть вам другом? Обещаю впредь не подвергать сомнению, вашу... самостоятельность.

– Спасибо, – она слабо улыбнулась, не особо понимая, как им дружить.

– Рад, что мы договорились, – он сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул бумажник: – У вас завтра свободный день?

– Да.

– Замечательно. Приглашаю вас на дружеский пикник на яхте.

– Извините, Ян, но я не могу… – она завозилась с застёжкой на сумке, кое-как впихнула блокнот: – Мне, пора.

Лина поднялась, слишком расстроенная, чтобы вежливо прощаться.

– Милая девушка, ваш отказ огорчает меня, – Олсен поднялся следом. – Эндрю расстроится, узнав, что мне не удалось уговорить вас.

– Эндрю? В смысле Старков? Он будет там?

– Он и несколько американских партнёров с жёнами, – приятно растягивая слова, словно баюкая, промолвил Олсен. – Надеюсь, вы не против?

– Нет. Конечно, нет...

Лина залилась горячей краской, внушая себе, что ей только показался смех в глубине карих глаз.