Флетчер и Славное первое июня

10

Как только я уладил дела с Люсиндой, жизнь пошла на лад просто чудесно. На людях она продолжала скользить по дому с задранным носом и смотреть на меня свысока. Она всегда обращалась ко мне «сэр» или «лейтенант», но стоило наступить ночи и дому уснуть, как она стучала в мою дверь, и я тут же становился «милым» и «сладким». Правда, это случалось не каждую ночь. Ей приходилось быть осторожной. По крайней-мере, так она мне говорила.

Дела пошли на лад и в другом смысле, чего я и вообразить не мог. На следующий день после того, как мы с Люсиндой совершили наши первые эскадренные маневры, в дом пришло письмо от некоего Генри Нокса, который был не кем иным, как военным министром янки, тем самым человеком, которому президент Вашингтон поручил восстановить флот США. Нокс был старым другом семьи Куперов и по уши в долгах у папаши Купера за взносы на взятки и расходы, которые и помогли Ноксу получить его нынешнюю должность. И это показывает две интересные вещи. Во-первых, как ловко вела дела семья Куперов, и, во-вторых, что при всех заверениях янки в демократии и равенстве, колеса власти в их стране вращались на удивление похоже на те, что в Англии.

Я говорю это потому, что темой письма было неофициальное подтверждение того, что молодой Купер получит командование «Декларейшн оф Индепенденс» в звании капитана первого ранга. Все формальности последуют: патент, подписанный президентом, ордер на набор команды, деньги на оплату верфи… и так далее. Но с письмом Нокса дело было решено.

Купер получил свое письмо за завтраком и принялся плясать по комнате в своем халате из китайского шелка.

— Флетчер, мой мальчик, — воскликнул он, — только погляди! Только погляди! — и он сунул мне в руки письмо с такой счастливой улыбкой на лице, что на мгновение я искренне за него порадовался. А потом его понесло: — Ну, теперь-то я покажу этим лайми! — сказал он и залился смехом, осознав, что ляпнул.

— О! — сказал он, хлопая меня по плечу. — Ты ведь не обижаешься, старина?

Через его плечо я видел, как Люсинда передразнивает его, выпячивая губы, словно для поцелуя, и подергивая грудью у него за затылком. Это рассмешило меня, и Купер подумал, что я смеюсь вместе с ним, но это было не так. Я не забыл, кто отнял у меня корабль, и не видел причин радоваться, что он получил командование побольше, чтобы делать то же самое с другими.

После этого он молниеносно оделся, велел подать карету и умчался на верфь Хартов, чтобы привести все в движение. Получив командование, он до смерти боялся, что мир объявят прежде, чем он сможет вывести корабль в море и чего-нибудь на нем добиться. Он все еще натягивал сапоги, выпрыгивая из парадной двери.

— Ты действительно не хочешь поехать, Флетчер, старый друг? — спросил он. — Я был бы очень признателен за твой добрый совет насчет моих орудий.

— Нет, благодарю, Купер, — ответил я, — моя рана снова ноет, и я думаю отдохнуть этим утром.

Я подмигнул Люсинде, когда он уходил. Мне уж точно не хотелось снова осматривать с ним его драгоценный корабль. Напротив, я надеялся «осмотреть» Люсинду. Но тут мне не повезло. Дом был полон слуг, и она сказала, что Купер может вернуться в любую минуту. И она была права. Она была у него два года и знала его настроения.

Купер был так воодушевлен своим назначением и своим чудесным кораблем, что впал в лихорадочную деятельность, и, как только он поддал жару работникам верфи и штатным офицерам «Декларейшн», он тут же организовал на тот же вечер ужин для сливок бостонского общества. Единственное, что я уважал в Купере, так это его энергию. Ибо когда у него была цель, он преследовал ее, как борзая, и вцеплялся в нее, как бульдог.

Ранним пополуднем он уже был дома и гонял своих слуг с поручениями к сильным мира сего Бостона. Он даже меня запряг в работу. Мне дали список имен, перо и бумагу и поручили составить приглашения. Какая наглость! Он снова заставил меня почувствовать себя клерком. Но отказать ему было нельзя, потому что он был слишком занят, чтобы делать это самому, а никто из слуг (даже Люсинда) не умел ни читать, ни писать, будучи южными неграми с плантаций.

У него было и хорошее чутье на детали. Полагаю, это я должен признать. Меня, конечно, пригласили — как же он мог блеснуть во всей красе без своего главного охотничьего трофея?

Но у меня не было вечерней одежды, поэтому он одолжил мне старый наряд своего отца: франтоватый костюм из шелка в темно-бордовую полоску. Но я не могу носить одежду, сшитую для вас, обычных людей, с вашими тонкими ножками и узкой грудью. Люсинда сделала все возможное, распустив сюртук старика, но я выглядел нелепо, и швы трещали при каждом моем движении.

Тем вечером мы собрались в большой овальной столовой, которая была особенностью лучших бостонских домов и, без сомнения, задумывалась как подражание лучшим английским образцам.[7]

Это было прекрасное собрание местной знати, и за все мои двадцать лет это было самое высокое общество, с которым мне доводилось сидеть за одним столом. Я сидел ближе к тому концу стола, где был Купер, с архитектором по имени Булфинч по одну сторону от меня и тетей Купера, Габриэль, по другую. Стол был огромен (вульгарен, если хотите знать мое мнение), и из-за всего шума и тостов разговаривать через него было невозможно. Было невыносимо жарко, и я потел, как свинья. Еда была превосходной, вино лилось рекой, и я напился почти допьяна, чего со мной почти никогда не бывало. Обычно я осторожен с выпивкой, потому что терпеть не могу тяжелую голову, но я снова жалел себя.

Беда была в том, что Купер, который по-настоящему расслабился с вином, не мог удержаться, чтобы не использовать меня как фон для своих небылиц. Я бы подумал, что к этому времени Бостону уже надоела история о захвате «Беднал Грин», но нет, ее снова вытащили на свет, и все общество ему улыбалось. Дамы жеманничали и обмахивались веерами, а джентльмены рычали и осушали свои бокалы.

— Итак, мы подошли к борту корабля под командованием лейтенанта Флетчера, — говорил он в благоговейной тишине, — и храбрый лейтенант, победитель великих битв нынешней европейской войны (тут я поймал несколько восхищенных взглядов, а тетя Купера, которой было, должно быть, за сорок, но которая была еще очень даже ничего, сочувственно похлопала меня по руке. Я бы мог заполучить ее за десять минут, будь у нас тихий уголок), храбрый лейтенант лично обрушил сокрушительный бортовой залп на мой бедный корабль. Но, несмотря на тяжелые повреждения и потери американских жизней, я… и т.д., и т.п.

Вот таким был Купер, понимаете. Не то чтобы плохой человек. Он не был ни мелочным, ни жестоким, ни грубым. Но он был так чертовски одержим продвижением по служебной лестнице, что сам поверил в свою ложь (кстати, это он написал ту статью для вашингтонской газеты). Думаю, к тому времени он, вероятно, уже верил, что выиграл настоящее сражение корабль на корабль. Во всяком случае, меня это бесило. Я мог бы легко встать и разоблачить его, но не сделал этого; этот салага, без сомнения, мог бы упрятать меня обратно в тюрьму так же быстро, как и вытащил. Но это не мешало мне быть сытым им по горло. Им, его благотворительностью и костюмом его отца, который был мне мал. Меня вырастили на подачках, и я надеялся никогда больше в них не нуждаться.

Так он и трепался, а блюда сменяли друг друга, крышки поднимались, и дамы удалились. Это был сигнал для джентльменов сомкнуть ряды, чтобы занять освободившиеся места, и рядом со мной оказался дядя Купера, Езекия. Это был приличный старик лет пятидесяти, в напудренном парике и респектабельном костюме из черной парчи. Он сильно напомнил мне мистера Натана Пенденниса, который был моим работодателем, когда я служил клерком в конторе в Полмуте. Он мне понравился с первых же слов.

— Ну-с, молодой человек, — сказал он, усаживаясь в кресло, освобожденное его женой, — хорошую же вам трепку задал мой племянник! — Он улыбнулся мне и потянулся за портвейном. — По крайней мере, так он рассказывает!

Затем он хлопнул ладонью по столу и призвал к тишине. Он, очевидно, был человеком важным и пользовался большим уважением среди сидевших за столом.

— Джентльмены, — сказал он, — и верные бостонцы. Мы сегодня повеселились за счет британцев, что и следует делать, раз уж мы снова с ними воюем. — Он оглядел стол и кивнул другим мужчинам своего поколения. — Некоторые из нас здесь, в былые времена, сражались против британцев. А некоторые из вас были рядом со мной на Банкер-хилле при рождении нашей нации.

В комнате воцарилась полная тишина, и все ловили каждое его слово. Даже Купер, ибо этот человек говорил о вещах более глубоких и священных для американского духа, чем какая-то мелкая стычка в море.

— И, джентльмены, — продолжал Езекия Купер, — хотя я и желал им гибели, и палил в них из своего мушкета, я знаю, что никогда больше, до конца своих дней, не увижу зрелища, сравнимого с сомкнутыми рядами гренадеров британских полков, идущих на Банкер-хилл под звуки флейты и барабана. И потому я провозглашаю тост, — сказал он, — за британских гренадеров!

Вот это было ораторское искусство. Каждый поднял свой бокал. У некоторых стариков на глазах выступили слезы, когда они вспомнили свою ушедшую молодость. А что до меня, то я оказался вовлечен в их беседу так, как никогда прежде, и я искренне верю, что именно этого и добивался Езекия своими словами. Он превратил меня из ручного медведя в представителя достойного врага, из посмешища — в человека, обладающего мужским достоинством. Это был добрый поступок, совершенный из сочувствия к чужаку (по крайней мере, так я думал). Но в конечном счете он принес мне больше вреда, чем пользы, ибо подмазал салазки, на которых я скатился прямиком в опасность.

Ибо беседа на этом этапе вечера свернула на торговлю. Эти люди за столом были властителями своего города. Более того, они были представителями великих людей своей страны, тех, кто заседал в Конгрессе и Сенате и вершил судьбы. Но они говорили о торговле. Они говорили о торговле, и о производстве, и о предпринимательстве, и о делах. Это было чудесно. Здесь сидели люди, занимавшие в американском обществе то же место, что знатные лорды, герцоги и графы — в нашем. Но они говорили о торговле, которой ни один британский дворянин не пачкал рук. Более того, некоторые из этих бостонских торговых принцев родились в бедности. Они пробили себе дорогу собственным трудом, и никто не ставил им это в укор! Вы понимаете, что это значило для такого человека, как я? Для человека, рожденного в бедности и сиротстве, чьим главным интересом в жизни была… торговля?

Какие-то могучие, странные и противоречивые мысли бродили у меня в голове, когда я заметил, что слева от меня завязался увлекательнейший разговор. Езекия Купер и другой купец, по имени Блэр, со смехом пытались произвести какие-то расчеты прямо на столе, обмакивая кончики пальцев в вино. Еще один или двое перегнулись через стол, следя за их действиями. Все они были уже немного навеселе, иначе, несомненно, справились бы с расчетами сами. Я немного послушал, а потом вставил свои пять копеек.

— Нет, нет! — говорил Блэр. — Мой сын должен был отправиться в Кантон в качестве суперкарго, и он должен был продать меха, которые они взяли на северо-западном побережье.

— А, — сказал Езекия, — но как бы он разобрался с китайцами? Они предлагают смесь монет из дюжины стран. Мойдоры, талеры, испанские доллары и английские соверены. Вы или я могли бы вести счет, но он — нет.

— Да, конечно, — заплетающимся языком ответил Блэр, пытаясь рисовать на полированной столешнице. — Именно это я и имею в виду. Я знал, что мальчишка не сможет считать в разных валютах, поэтому я сказал ему вот что, — и он торжественно постучал по столу для пущей важности. — Я велел ему взвесить золото и дал ему для этого весы и все необходимое. Он должен был привезти золота на сумму четыре тысячи долларов Соединенных Штатов. Это восемнадцать фунтов и девять унций, сэр!

— Конечно, — сказал Езекия, — проще просто взвесить монеты. Таким образом, нет нужды…

— Но! — перебил Блэр. — Вчера мой сын возвращается домой. И я рад его видеть, после почти двух лет отсутствия, но что он мне говорит? Негодяй говорит, что у него украли гири и весы, и ему пришлось одолжить их у капитана корабля.

— Одолжить что? — спросил Езекия, теряя нить рассказа.

— Гири и весы, сэр! — нетерпеливо ответил Блэр. — Гири и весы. Вы понимаете?

— Нет, сэр, — сказал Езекия, — не понимаю.

— Тьфу! — воскликнул Блэр, раздосадованный его медлительностью. — Я дал этому бездельнику ювелирные весы, чтобы измерить золото. Ювелирные! А он использовал какие-то проклятые обычные весы с эвердьюпойской мерой. Он продал меха за семнадцать фунтов восемь унций эвердьюпойс.

— А! — сказал Езекия, наконец поняв, и весь стол рассмеялся, когда он подытожил затруднительное положение Блэра. — Так вы не знаете, получили вы прибыль или убыток?

— Нет, сэр, не знаю! — ответил Блэр, сверкая глазами на улыбающиеся лица. — Не узнаю, пока завтра не доберусь до своей конторы и не заставлю клерков все подсчитать.

И тут я вмешался. Как вы хорошо знаете, подобные дела для меня — хлеб насущный, и я очень горжусь тем, что так хорошо в них разбираюсь. Поэтому я был более чем готов влезть и показать этим янки, на что я способен.

— Нет нужды ждать до утра, сэр, — сказал я. — Дело не кажется таким уж сложным.

— В самом деле, сэр? — спросил Езекия, и все посмотрели на меня, ожидая, что я сделаю дальше. Раздались несколько снисходительных улыбок и бормотание со стороны Купера и его ближайших приятелей. Но мне было на это совершенно наплевать. Я собирался выступить на своей территории.

— Именно так, — сказал я. — Сын мистера Блэра продал свои меха за семнадцать с половиной фунтов золота эвердьюпойской меры, а мистеру Блэру для прибыли нужно четыре тысячи долларов США. Это верно, сэр? — спросил я у Блэра.

— Да, мистер Флетчер, — ответил Блэр.

— Что ж, сэр, — сказал я, опираясь на годы опыта работы клерком в конторе, — для начала давайте разграничим ювелирный вес, то есть тройский, и эвердьюпойс. Один тройский фунт содержит пять тысяч семьсот шестьдесят гранов, в то время как один фунт эвердьюпойс содержит семь тысяч гранов… как всем известно, — сказал я, оглядываясь. Улыбки исчезли, и бормотание прекратилось. Езекия рассмеялся. Остальные смотрели с новым уважением. «Так-то лучше, салага!» — подумал я про себя и продолжил: — Теперь, я полагаю, мистер Блэр, ваш расчет, что четыре тысячи долларов равны восемнадцати фунтам и девяти унциям, основывается на Акте Конгресса от третьего апреля тысяча семьсот девяносто второго года, устанавливающем, что один доллар должен содержать двадцать семь гранов чистого золота. (Вы помните, я прочел это в сборнике брошюр в библиотеке Купера, и у меня нет ни малейших проблем с запоминанием фактов такого рода). — Это, а также тот факт, что вы, естественно, стремились измерить свое золото в тройском весе, который делит фунт на двенадцать унций.

— А! Хм! — произнес Блэр, и в комнате воцарилась такая тишина, что до конца моей маленькой лекции можно было бы услышать, как падает булавка.

— Итак, — сказал я и подсчитал остальное в уме, что для меня детская забава, — предположим, у вас есть семнадцать фунтов и восемь унций золота, эвердьюпойс. При семи тысячах гранов на фунт это дает вам сто двадцать две тысячи пятьсот гранов золота. А это, по курсу двадцать семь гранов за доллар, дает вам четыре тысячи пятьсот тридцать семь долларов и четыре цента… приблизительно, мистер Блэр.

Езекия и некоторые другие рассмеялись, но Блэр все еще выглядел растерянным, пытаясь уследить за мыслью. Но я еще не закончил. Эти янки, может, и считали себя бизнесменами, но я собирался устроить показательное выступление.

— Но это, джентльмены, — сказал я, обращаясь ко всему столу, — предполагает, что мы имеем дело с чистым золотом. Мистер Блэр, — спросил я, — в каких монетах пришло ваше золото?

— В основном в британских и португальских, — ответил Блэр, — с некоторой долей французских.

— Хорошо, — сказал я, теперь уже откровенно щеголяя знаниями, — снова обратимся к Акту Конгресса от апреля девяносто второго года. Акт учитывает, что в иностранном золоте встречаются разные уровни чистоты, или «пробы». Таким образом, двадцать семь гранов британского или португальского золота будут равны одному доллару, но французского золота потребуется двадцать семь и две пятых грана, поскольку оно менее чистое. Итак, мистер Блэр, — сказал я, — даже если бы все ваше золото было французским, его стоимость уменьшилась бы лишь в соотношении двадцать семь к двадцати семи и двум пятым, скажем, в сто тридцать пять сто тридцать седьмых раза от четырех тысяч пятисот тридцати семи… что составляет четыре тысячи четыреста семьдесят долларов, и я поздравляю вас с солидной прибылью!

На мгновение воцарилась тишина, а затем Езекия Купер разразился хохотом. Он смеялся до тех пор, пока его лицо не стало свекольно-красным, хлопал меня по спине и называл чертовски славным малым. Он смеялся так заразительно, что к нему присоединились и остальные (даже те, кто считал меня слишком, черт побери, умным и наглым лайми в придачу), и весь стол расплылся в улыбках и аплодисментах. И, надо отдать должное человеку, которого я так и не полюблю, сам Купер присоединился к общему веселью вместе со своими дружками.

— Заходите ко мне завтра, мистер Флетчер, — сказал Езекия. — Заходите в мою контору на Кинг-стрит. Мне пригодится такой человек, как вы.

«Ого, — подумал я про себя, — это выглядит многообещающе».

Ибо дядюшка Езекия был одним из великих людей города и в Бостоне был не менее важен, чем мой старый работодатель Пенденнис в Полмуте. Я едва смел предположить, что из этого может получиться. Но радостные предвкушения занимали мои мысли до конца вечера, пока в предрассветные часы гостей не развезли по домам в их каретах. Я лег спать, веселый от ожидания, и попытался не заснуть в надежде, что Люсинда постучит в мою дверь. Но она не постучала, и следующее, что я помню, — было утро.

Я встретил Купера за завтраком и поднял тему предложения его дяди, пока Люсинда лебедем плавала по комнате с кофейником, задрав нос.

— Разумеется, это будет означать, что я выйду в город без сопровождения… — сказал я, внимательно глядя на Купера.

Этого я еще не делал и предполагал, что он имеет право возражать, учитывая, что я — вражеский офицер, отданный под его честное слово. Но он ухмыльнулся, как обезьяна, и отмахнулся.

— Черт побери, Флетчер, — сказал он, — разве я не взял с вас слово джентльмена не убегать? Да и вообще, я уже начал считать вас членом семьи. — Он повернулся к Люсинде. — Не так ли, Люсинда? — спросил он.

— Да, сэр, — ответила она, строя мне рожицы за его спиной, где он не мог видеть. Она медленно провела кончиком языка по губам. Затем, когда он взглянул на нее, ее лицо застыло в неподвижности. Она вежливо кивнула, и он снова повернулся ко мне.

— Просто отправляйтесь на Кинг-стрит, Флетчер, старина, — сказал он. — Вам любой скажет, где найти контору моего дяди. — Затем он снова ухмыльнулся, довольный собой по какой-то причине.

Я видел, что что-то затевается, и уверен, что он хотел, чтобы я спросил его, что именно. Но этот человек раздражал меня своей напыщенностью и позерством, не говоря уже о том, что он ограбил меня в открытом море. Так что я промолчал.

Полчаса спустя я уже шел по улицам Бостона в своем лучшем воскресном наряде. Люсинда нашла мне приличный черный сюртук, который сидел на мне (более или менее), и с круглой шляпой, чистой рубашкой и шейным платком, новыми бриджами и парой щегольских сапог я был вылитый джентльмен. На самом деле я никогда в жизни не был так шикарно одет. Я был и чернильным клерком, и морским волком, но никогда — франтом. Более того, я обнаружил, что стал знаменитостью. Дамы улыбались, а джентльмены приподнимали шляпы.

Все это было благодаря Куперу и его длинному языку. Бостонское общество в те дни было маленьким мирком. Все друг друга знали, и Купер потчевал их своими небылицами. В них, конечно же, входило и превознесение моей репутации для возвеличивания собственной. А я слишком высок, чтобы спрятаться в толпе. Так что, когда светское общество замечало меня, они толкали друг друга и указывали на меня пальцами. Не все были дружелюбны, и я ловил на себе несколько суровых взглядов от проклинающих короля республиканцев, но американцы, как правило, народ щедрый и гостеприимный, так что в основном мне улыбались. Особенно дамы, и это, скажу я вам, вскружило мне голову.

Так я и расхаживал с важным видом, приветствуя свою публику и спрашивая дорогу ради удовольствия быть узнанным и послушать их болтовню о Бостоне, которым они ужасно гордились и по-детски стремились похвастаться перед чужаком.

— Вы ведь британец, не так ли, сэр? — спросил пожилой купец, пока его толстая жена таращилась на меня. — Вы, случайно, не английский лейтенант мистера Купера?

— О, непременно посмотрите наши прекрасные мосты, — прощебетала милая блондинка, вышедшая за покупками в сопровождении лакея, с хихикающей сестрой под руку. Одной лет шестнадцать, другой пятнадцать, я бы сказал. Пухленькие и с ямочками на щеках, с курносыми носиками, как у розовых поросят. Я бы съел их обеих. — Да что там, — продолжала она без передышки, — мост через реку Чарльз стоил пятьдесят тысяч долларов и имеет полторы тысячи футов в длину, с семьюдесятью пятью дубовыми опорами, а новый мост Уэст-Бостон, открытый в прошлом ноябре, одно из чудес света, простирается на три с половиной тысячи футов и стоил сто тысяч долларов… — Клянусь святым Георгием, американские женщины умеют говорить!

— Строительство нового Капитолия, сэр! — сказал драгунский офицер в кожаном шлеме и с саблей на боку. — Вы должны это видеть! Величественное здание, способное соперничать с любым в Европе. Купол будет покрыт чистым золотом!

Дело в том, что Бостон в 1794 году выворачивался наизнанку от нового строительства, перестройки и улучшений. Они даже срывали холмы, чтобы засыпать заливы и создать больше земли! Это было захватывающее время в захватывающем месте: достаточно похожем на Англию, чтобы англичанин чувствовал себя как дома, но и отличном от нее. И отличном в тех отношениях, которые мне нравились. Это был город, широко открытый для бизнеса, торговли и предпринимательства — естественных путей для моих талантов и склонностей. Шум и гул торговли в районе Эксчейндж-стрит и Маркет-сквер заставляли мой пульс учащаться. Банки, страховые конторы и компании всех мастей выстроились, как гвардейцы в плотном строю. Это был рай.

Контора дядюшки Езекии занимала большую часть кирпичного здания в пять этажей с длинными, закругленными наверху окнами и рифлеными каменными колоннами между ними. Оно стояло на углу Эксчейндж- и Стейт-стрит, недалеко от Лонг-Уорф. Здание было совершенно новым, и у входа стоял огромный черный швейцар в зеленой ливрее и двууголке с кистями по углам и страусиными перьями, торчащими сверху. Трудно было сказать, кто выглядел нелепее: он или генерал лягушачьей армии. Он отдал честь, когда я приблизился, и распахнул двери. По его виду я понял, что он ожидает за это как минимум полкроны. Но генералу не повезло, ибо денег у меня не было.

Внутри я поймал взгляд маленького лысого человечка, который сидел в застекленной каморке портье, откуда ему открывался прекрасный вид на подходы. На нем была такая же ливрея, как у генерала, но без шляпы. Он встал, когда я вошел.

— Мистер Флетчер? — спросил он, глядя сквозь очки.

— Да, — ответил я, уже привыкнув к тому, что меня узнают.

— Вас ожидают, сэр, — сказал он и, помедлив, добавил последним словом с благоговейным трепетом: — …наверху!

— Наверху? — переспросил я.

— Наверху, — подтвердил он. — Не будете ли вы так любезны следовать за мной, сэр?

И мы пошли, мимо рядов клерков и гроссбухов, рядов чернильниц и высоких конторок. Я словно вернулся домой. И дальше, вверх по лестнице на второй этаж. Дальше, через приемные, где сидели все более и более старшие служащие, до самой двери большой, центральной конторы, где дядюшка Езекия ждал меня с улыбкой, сияющей, как солнце.

— Мистер Флетчер! — воскликнул он, хватая меня за руку. — Входите, сэр! Входите! Будете портвейн или бренди?

Дверь за мной закрылась, солнечный свет лился сквозь высокие окна, играя на полированной поверхности стола Езекии. Под ногами лежал толстый турецкий ковер, а вокруг поблескивали серебряные и медные украшения. Комната источала богатство, а стены были увешаны семейными портретами. Это было больше похоже на библиотеку аристократа, чем на контору, но таковы уж янки. Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и мне следовало быть начеку. Но я был слишком ошеломлен радостью.

Езекия усадил меня, улыбнулся, сказал, как весело мы провели вчерашний вечер, и сказал, что у него есть для меня предложение.

— И тем охотнее я его делаю, зная, что у вас есть деловая хватка, мистер Флетчер! — сказал он.

При этих словах у меня на глаза навернулись слезы, ибо здесь, передо мной, был один из великих людей этого великого торгового города, готовый сделать мне деловое предложение. Здесь, думал я, был шанс исправить ту ужасную кривду моей жизни, которую я претерпел с тех пор, как эти проклятые Койнвуды силком затащили меня на флот. Дайте мне только любую зацепку в бостонской торговле, думал я, и я рвану вперед, как клипер в штормовой ветер. Короче говоря, это будет начало той жизни, о которой я всегда мечтал.