Флетчер и Славное первое июня

7

Ужасное убийство мистера Айвора Джонса, почтенного мясника с Олд-стрит, о котором сообщалось во вчерашнем номере, теперь, как утверждается, совершено неким Джонсоном, грузчиком с мясного рынка.

(Из «Морнинг Пост» от 9 сентября 1793 г.)

*

Тонкая, хлипкая дверь разлетелась в щепки, когда Слайм навалился на нее всем весом и ворвался в комнату во главе своих людей. В помещении воняло сыростью и человеческими нечистотами, и было темно, как в погребе. Единственный свет исходил от слабого солнечного луча, пробившегося сквозь грязные осколки стекла в окне, которое было в основном заткнуто тряпками. Несколько жалких предметов мебели были разбросаны по комнате, а «кровать» представляла собой груду тряпья у одной из стен. Иными словами, комната была совершенно обычным образцом жилья, какое можно было найти в многоквартирном доме на Ликерпонд-стрит, напротив пивоварни Мьюкса, в приходе Сент-Джайлс, где девять семей жили в двенадцати комнатах на четырех этажах.

С кровати донесся тонкий плач, и один из людей Слайма шагнул вперед.

— Стоять! — рявкнул Слайм и оттолкнул его тяжелой терновой палкой.

Трое мужчин моргали в полумраке, и смутные очертания на кровати приняли форму женщины с кучкой детей, прижавшихся к ней. Слайм подошел к кровати, и перед ним предстала знакомая картина: преждевременно состарившееся лицо женщины, отмеченное регулярными побоями и голодом, тощие, полуголые дети, научившиеся не кричать даже в ужасе. Слайм привык к подобным вещам.

— Миссис Джонсон? — спросил Слайм. Женщина кивнула. — Где он? — Она лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова, но глаза ее метнулись вверх.

— А! — сказал Слайм. — Дэнни, обыщи комнату. Джимми, дай-ка света.

Слайм ткнул палкой в потолок.

— Где-то тут должен быть лаз наверх, — сказал он.

Тем временем Джимми с энтузиазмом взялся дубинкой за окно и с грохотом вынес его: стекло, рамы, тряпки — все дочиста. В комнату хлынул свет, и дальнейшие поиски стали излишни. В одном углу виднелась полуоткрытая дверь, ведущая на крутую, тесную лестницу на чердак.

— Мистер, — взмолилась женщина, — ради всего святого, не говорите, что это я. Он убьет меня, если подумает, что я его выдала.

— Хм! — фыркнул Слайм. — Я бы на вашем месте о нем не беспокоился, миссис. Теперь уже неважно, что он там думает.

Дэнни ухмыльнулся и, чтобы растолковать миссис Джонсон замечание мистера Слайма, взялся за конец своего грязного хлопкового галстука и затянул его, как петлю, издавая горлом хриплые звуки. Как ни странно, это не утешило леди, а, наоборот, заставило ее разрыдаться.

— Так, — сказал Слайм, сжимая палку, — за мной, парни! — и он начал подниматься по лестнице.

— Мистер, — отчаянно вскрикнула женщина, — у него нож. Сжальтесь, не дайте ему порешить мою Дейзи.

— Что? — переспросил Слайм. — Назад, — велел он Дэнни и Джимми и протиснулся обратно в комнату. — Что такое, миссис? — обратился он к жалкому созданию.

— Это моя старшая, Дейзи. Он держит ее наверху и клянется, что скорее перережет ей горло, а потом и себе, чем дастся в руки.

— Дерьмо и пламя! — прорычал Слайм и тяжело вздохнул. Он покосился на Дэнни и Джимми. Для драки парни что надо, спору нет. Но мозгов на двоих — ни на грош. — Значит так, — сказал Слайм, — вы двое остаетесь здесь и сторожите эту дверь. — Он указал на лестницу. — И если он спустится без меня, он ваш, и мне плевать, что вы с ним сделаете.

— Нет! Нет! — закричала миссис Джонсон. — Не трогайте его, не трогайте моего Джеки, он не плохой человек…

Но все трое слышали это сотни раз от избитых жен и не обратили ни малейшего внимания.

Однако Дэнни придвинулся к хозяину и понизил голос:

— Прошу прощения, капитан.

— Что? — нахмурился Слайм.

— Ну, капитан, — сказал Дэнни, с тревогой и неподдельным беспокойством глядя на Слайма, — Джонсону ведь светит виселица, так?

— Так, — подтвердил Слайм.

— Ну так, — продолжил Дэнни, — не рискуйте, капитан. — Он провел пальцем по горлу. — Пусть этот упырь сам себя прикончит, раз уж ему так приспичило. Какая разница, здесь он загнется или у Ньюгейтской тюрьмы? Мы свои денежки в любом случае получим.

— Ага, — поддакнул Джимми, — и не парьтесь насчет девки, капитан, за нее нам никто не платит!

— Заткните пасти, оба, — бросил Слайм и пошел вверх по лестнице.

— Ну и ну! — сказал Дэнни. — Что это с ним?

— А черт его знает, — ответил Джимми. — Этот хмырь сегодня весь день такой. А ты знал, что после этого дела для нас с тобой работы больше не будет? Потому что… — он метнул взгляд на лестницу, проверяя, не услышит ли Слайм его презрительную кличку, — … у Скользкого Сэма появилось что-то особенное, только для него одного. — Джимми скривился. — Да пошел он, говорю!

Чердак освещался лучше, чем комната внизу, поскольку в одном из торцов было большое окно. Мистер Джек Джонсон, грузчик со Смитфилдского мясного рынка, сидел там со своей дочерью Дейзи, глядя на яркий солнечный свет и плавающие в нем пылинки.

Два дня назад Джонсон повздорил с мясником, мистером Джонсом, из-за долга, который не мог вернуть. Слово за слово, одно за другим. В конце концов, поскольку в мясной лавке ножи всегда под рукой, Джонсон выбрал самый большой и так сильно вонзил его Джонсу в живот, что лезвие почти вышло с другой стороны.

И вот теперь Джонсон сидел, скрестив ноги, на стропилах, прислонившись спиной к одной из деревянных опор, поддерживающих крышу. Он смотрел на лестницу, а перед ним лежала Дейзи, худенькая, хорошенькая тринадцатилетняя девочка, почти девушка. Ее шея и плечи поблескивали там, где их обнажили для острого как бритва восемнадцатидюймового лезвия ножа в руке ее отца. Левой рукой он вцепился в ее длинные волосы, чтобы было удобнее откинуть ей голову себе на колено, задрав подбородок и открыв горло.

— Я тебя знаю, — сказал Джонсон, когда Слайм осторожно шагнул на чердак. — Я видел тебя на казнях, ублюдок.

— Знаю, — с нарочитой вежливостью ответил Слайм, — но я здесь не по такому делу, мистер Джонсон.

Слайм говорил тихо и ровно, измеряя расстояние до Джонсона и прикидывая, куда можно поставить ногу, чтобы не провалиться сквозь хлипкую дранку с штукатуркой между стропилами.

— Назад! — заорал Джонсон, и сердце Слайма подпрыгнуло, когда нож качнулся над шеей девочки. Она застонала и что-то сказала отцу.

— Заткнись, — бросил Джонсон, — или я сделаю это прямо сейчас.

— Постойте, — сказал Слайм. — У меня сообщение из магистратского суда на Боу-стрит. Это может означать помилование!

— Что? — переспросил Джонсон, которого Слайм верно расценил как не самого светлого ума лондонца.

— Помилование, — с улыбкой повторил Слайм. — Я присяду здесь и расскажу вам об этом, хорошо?

— Какое помилование? — спросил Джонсон.

— Королевское, по воинскому предписанию, — сказал Слайм. — Утвержденное епископом Лондонским под Большой государственной печатью. В таких случаях всегда так.

— Что? — не понял Джонсон.

— Да, — сказал Слайм, — это означает казуистическое, софомористическое аннулирование преступления, или преступлений, согласно Акту о йоменских очагах от тысяча триста сорок пятого года.

— Это еще что? — озадаченно спросил Джонсон, слегка опустив нож. — Что все это значит?

— Это значит, что для начала у вас в доме должен быть дымоход, мистер Джонсон, как вот тот, — и Слайм наклонился вперед, указывая своей терновой палкой.

— Да ладно, — сказал Джонсон, — нет тут никакого дымохода…

Но он повернулся, чтобы посмотреть, и узловатый набалдашник терновой палки Слайма, в который он собственноручно залил восемь унций свинца, описал в воздухе дугу и с оглушительным хряском врезался в лезвие ножа Джонсона.

— А-а-аргх! — взревел Джонсон, когда нож с лязгом отлетел в дальний угол чердака.

— Сюда! — крикнул Слайм и рванулся к ногам девочки, чтобы выдернуть ее из отцовской хватки. Он подхватил ее, отшвырнул в сторону, и она с криком покатилась по полу, пытаясь встать и проломив рукой дранку.

— Ублюдок! — взвыл Джонсон и вскочил на ноги, выхватывая из-за пояса другой нож, точную копию первого. — А ну, иди сюда! — завизжал он с безумными глазами. — Я тебя порежу, гребаный ублюдок, я тебе глаза вырежу!

Но теперь Слайму не нужно было беспокоиться о третьих лицах, и это была честная схватка: он со своей палкой против маньяка, вооруженного ножом размером с гладиаторский меч, с тем лишь дополнением, что один неверный шаг — и он по пояс провалится сквозь пол.

Внизу Джимми и Дэнни следили за происходящим на чердаке по доносившимся звукам и по тому, как рука Дейзи пробила потолок в облаке штукатурной пыли. Наконец, с чердачной лестницы донесся грохот, словно в подвал высыпали груз угля. И в дверной проем, головой вперед, вылетело обмякшее тело в глубоком обмороке. В нем с трудом можно было узнать мистера Джека Джонсона. Миссис Джонсон закричала при виде мужа, и даже Джимми с Дэнни поморщились.

— Чтоб мне провалиться, капитан! — сказал Джимми, когда появился Слайм. — Ну вы его и отделали!

— Заткни пасть! — бросил Слайм.

Было уже темно, когда Слайм наконец вышел из дома номер четыре по Боу-стрит, самого важного магистратского суда в Лондоне, обладавшего самой широкой юрисдикцией. Он только что доставил тело убийцы Джонсона, более или менее живое и целое. Обычно для Слайма поход в контору на Боу-стрит не мог быть простым визитом. Слишком много жизни кипело там, чтобы человек вроде него мог это проигнорировать. Слишком много полезных контактов: профессиональные соперники, вроде ночной конной полиции, имевших прозвище «Красногрудых малиновок», потенциальные клиенты из числа потерпевших, воющих о правосудии, и косяки клерков, мелких стряпчих и доносчиков всех мастей, которые могли быть ему полезны. Кроме того, сама атмосфера этого места, когда оно было в полном разгаре: крики, толкотня и споры.

Но сегодня это зрелище не доставило ему удовольствия, и он ушел, как только смог. Выйдя за дверь, он повернул налево и быстрым шагом зашагал по Боу-стрит.

Он свернул налево на Лонг-Акр, направо на Ганновер-стрит, прошел по ней до Белтон-стрит, затем налево на Брод-стрит и так до Оксфорд-стрит, а оттуда прямо до перекрестка с Мэрилебон-лейн слева. Пятнадцать минут бодрой ходьбы для Слайма, который предпочитал ходить пешком и ходил много.

Когда он подошел к участку ночной стражи Мэрилебон, из больших двойных дверей как раз выходила вереница пожилых мужчин, плотно укутанных в пальто от ночной прохлады. Все они были одеты одинаково: фонари, дубинки и шерстяные шапки с длинными ушами. Они тяжело опирались на дубинки и смотрели в ночное небо с угрюмым пессимизмом людей, знающих, как бесполезно жаловаться на то, что может выкинуть погода. У них были старые, водянистые глаза, покрасневшие от ветра щеки, и под кончиком каждого носа висела одна прозрачная капля, словно выданная по уставу часть формы. Этот отряд был ночной стражей прихода Мэрилебон, заступающей на свое ночное дежурство.

Стражники расступились перед Слаймом и почтительно коснулись шапок при его появлении.

— Мистер Слайм! — сказали они, когда он вошел в здание.

Это было нечто среднее между кутузкой для пьянчуг, которых могла притащить стража, и полицейским участком, где стражники получали распоряжения и хранили свое снаряжение. Сейчас здесь все еще было полно шаркающих, закутанных фигур, медленно качающихся к двери, и круглая комната гудела от голосов стариков, которые сплетничали и получали приказы от ночного констебля, сидевшего за столом в стороне. Это была важная персона в парике и синем костюме, и, помимо того, что он возился с пером и бумагами на своем столе, он попыхивал длинной трубкой и подкреплялся из квартовой оловянной кружки, отдавая приказы своим людям. Это было сложнее, чем кажется, поскольку никто из них не отличался сообразительностью, а некоторые были и вовсе глухи.

Констебль заметил Слайма, как только тот вошел, и его брови дернулись. Слайм подошел к нему.

— Ну и ну! — сказал констебль громким, ясным голосом, чтобы слышали все присутствующие. — Глядите, кто пришел! Чтоб мне ослепнуть, если это не сам Скользкий Сэм.

— Хм! — хмыкнул Слайм, отмахнувшись от ужасных слов, ибо это был единственный человек в Лондоне, от которого он должен был принимать их безропотно: его отец, мистер Джеймс Слим.

Сходство между ними было заметным и было бы поразительным, если бы не тот факт, что Джеймс Слим в молодости был довольно известным кулачным бойцом, и это развило его черты в направлениях, отличных от тех, что задумала природа. Но у него были такие же иссиня-черные, не тронутые сединой волосы, такое же широкое, коренастое сложение и тяжелые руки с красными костяшками. Правда, в талии он был пошире сына, и не так пугающе щеголеват в одежде. Но для шестидесятилетнего мужчины фигура у него была хорошая, а что до последнего различия, то ни один человек на свете не мог сравниться с Сэмом Слаймом в той звериной силе, с которой он ваксил и начищал свои сапоги.

— Садись сюда, парень, — сказал Слим, указывая на стул. — Когда стража уйдет, пойдем в мою комнату, там уютнее. — Он постучал указательным пальцем по своей кружке. — Предложил бы тебе промочить горло, но, полагаю, ты спасибо не скажешь?

Слайм покачал головой.

— Тьфу-тьфу! — сказал Слим. — Не пойму, как ты можешь быть моим сыном, раз ни капли в рот не берешь, ни табаку!

— Чай в самый раз будет, папа, — сказал Слайм.

— Чай? — поднял брови Слим. — Дорогие у тебя вкусы завелись, парень!

Но позже, когда последний благородный страж королевского спокойствия вышел на улицу, кашляя и сплевывая, волоча свои скрипучие члены, Слим провел сына в комнату констебля, отпер свою чайницу и поставил чайник кипятиться на патентованную чугунную печь, которая ровно пыхала жаром в углу. Маленькая комната была, безусловно, самым приятным местом в участке, со столом, стульями и несколькими гравюрами на спортивные темы в рамках на стенах. Пахло табаком и старой кожей. Слим открыл шкаф и достал хлеб, сыр, чайник и чашки.

— Угощайся, — сказал он.

— При-и-имного вам обязан, сэр, — ответил Слайм, растягивая слово на модный манер.

Слим только рассмеялся.

— Да неужели? — сказал он.

Так они пили чай и жевали хлеб с сыром, и оба молчали.

— Ну? — наконец спросил Слим.

— Как миссис Слим? — в свою очередь спросил Слайм.

— Вдова? — переспросил Слим, ибо он упорно продолжал ее так называть. — Она в добром здравии, мой мальчик, и, я уверен, шлет тебе наилучшие пожелания.

Слайм кивнул в ответ и осмотрелся. Он обвел рукой все здание.

— Зачем ты с этим возишься? — спросил он. — Ты женился на женщине, которая владеет самой большой пивной в Уоппинге и еще двумя в Биллингсгейте. Мог бы жить в свое удовольствие, как праздный джентльмен.

— Я это делаю, потому что у человека должна быть работа, — сказал Слим, — как ты прекрасно знаешь! — Слим наклонился через стол и вперил в сына взгляд. — Ну, Сэмми-бой, мы так и будем всю ночь болтать обо мне и Вдове? Или перейдем к делу? Ты не чаще двух раз в год навещаешь своего старика, и когда приходишь, то всегда не с добром. И судя по твоему лицу, сейчас происходит что-то такое, отчего ты завелся, как пружина в часах. Так что говори правду, мой мальчик, и посрами дьявола! В чем дело?

Слайм нахмурился, поигрывая своей терновой палкой и разглядывая блики на своих невероятно блестящих сапогах.

— Это женщина, папа, — сказал он.

— Ну, слава небесам! — воскликнул его отец. — Бывали времена, когда я сомневался, есть ли у тебя вообще к этому вкус.

— Дерьмо собачье! — бросил Слайм. — Вкус-то у меня есть, еще какой, богом клянусь! Но времени никогда не было, — он горестно вздохнул и покачал головой, — никогда не было времени, папа.

— Так что насчет этой? — спросил Слим. — На нее ты время нашел, я так понимаю?

— По работе, папа, — ответил Слайм и снова умолк.

— Кстати, о работе, — сказал Слим, чтобы заполнить тишину, — я слышал, это ты взял Иззи Коэна, — Слайм все еще смотрел на свои сапоги, — и поговаривают, — продолжал Слим, — что Иззи предлагал пятьсот золотых, чтобы ты отвернулся, когда нашел его.

— Триста, — поправил Слайм.

— Триста или пятьсот, — сказал Слим, неодобрительно качая головой, — что с тобой, Сэм? Этот маленький еврейчик был всего лишь фальшивомонетчиком. Что в этом такого, позволь спросить? Почему ты не взял его деньги, как всякий разумный парень, и не дал бедняге удрать?

— Потому что я не могу и не буду, папа, — сказал Слайм, — и в этом-то все и дело с этой женщиной. Я никогда не встречал таких, как она. Ни разу в жизни. Я не могу перестать о ней думать. Не могу нормально спать. А ты ведь меня знаешь — голова на подушку, и я отключаюсь! — Слайм мрачно посмотрел на отца. — Она меня так взбесила, что я сегодня чуть человека не убил. А я таким не занимаюсь. Я держу себя в руках.

— Ну, — сказал Слим, — похоже, ты наконец втюрился, мой мальчик. В таком случае, возможно, придется тебе жениться. Но если хочешь моего совета, ты сперва залезь на нее и хорошенько оттрахай, чтобы понять, в этом ли все дело! Если, конечно, она окажет тебе эту милость без всякой платы!

Слайм покачал головой.

— Это-то она сделает, — сказал он, — когда будет готова. Она думает, что поймала меня на это обещание. Но это не так.

— А! — сказал Слим. — Так она из таких, да?

— Нет! — возразил Слайм. — Она знатная дама. Светская дама. У нее есть все, чего я хочу, и видел бы ты ее, папа. Видел бы ты ее…

— Хм, — произнес его отец, и впервые ему показалось, что он начал понимать проблему сына. Пришло время дать серьезный совет. — А ну-ка, послушай, мой мальчик, — сказал он не без доброты, — у тебя всегда были замашки не по чину, и я первым поздравлю тебя с тем, чего ты добился, но в этом мире есть пределы. Есть такие, как мы, в Уоппинге и Биллингсгейте, и есть такие, как они, на Гросвенор-сквер. И что бы ты ни делал, чтобы выбиться в люди, для них ты все равно останешься собачьим дерьмом, утыканным розами! Ты думаешь, эта женщина когда-нибудь выйдет за тебя замуж?

— Да, — сказал Слайм.

— Тьфу! — сплюнул его отец.

— Папа, — сказал Слайм и, перегнувшись через стол, взял отца за руку, — я говорю совершенно серьезно! Эта женщина отдаст мне все, что у нее есть, потому что для начала ей нужно, чтобы я это для нее вернул. Она думает, что очень хитра и что я не знаю, кто она. Но я знаю. Это леди Сара Койнвуд.

— Леди Сара Койнвуд? — нахмурился Слим. — Я знаю эту девку. Знаю это имя… — Он на мгновение задумался, потом качнулся на задних ножках стула и медленно присвистнул. — Звезды небесные, Сэм, — сказал он, — ты ввязался в бой не в своей весовой категории, парень. Там слишком много денег. В это дело ввяжутся лорды и герцоги. И проклятые стряпчие: целые полки их! И вся Англия знает об этой женщине и ее сыне, газеты писали об этом, и все только об этом и говорили.

— Это было в прошлом месяце, — возразил Слайм, — теперь у публики есть война и страх перед французским вторжением. И кто узнает леди Сару Койнвуд на улице? Только ее собственные друзья, а их она может избегать. Кто еще знает, как она выглядит, если только не был в Койнвуд-холле и не видел ее портрета! Ты и сам себя не узнаешь на картинке из гравюрной лавки!

Слим посмотрел на сына, и его охватило сильное беспокойство.

— Ты хочешь с ней связаться, не так ли? — спросил он.

— Да, — ответил Слайм.

— Она плохая, Сэм.

— Я знаю.

— Она совершила убийство, и даже хуже.

— Я знаю.

— И все же ты не взял денег Иззи Коэна?

— Не взял.

— Ты никогда не брал и четырех пенсов нечестным путем.

— Никогда.

— За нее назначена награда…

— Мне все равно.

— Это может тебя погубить.

— Я знаю.

— Ты можешь сам оказаться в петле.

— Да.

— Так почему?

— Потому что я в нее влюблен.