Флетчер и Славное первое июня

17

Схему более безрассудную и невыполнимую трудно себе вообразить. Вот вам и вся «глубокая и смертоносная хитрость» Койнвудов!

(Из письма от 25 сентября 1793 года от мистера Гектора Гардинера, мирового судьи, к миссис Джейн Форстер, вдове мистера Сесила Форстера, мирового судьи).

*

— Вы хотите сказать, что это должно быть сделано здесь? В моем доме? — спросил мистер Гектор Гардинер. — Неужели этого негодяя нельзя отвести в кутузку? Или в благотворительную больницу?

— Нет, сэр! — сказал хирург. — Даже его доставка сюда могла с легкостью привести к фатальному исходу!

Гардинер, новый мировой судья Лонборо и его округа, взглянул на грузную фигуру своего приходского констебля, который молча стоял со своим братом во время этой беседы между их господами.

— Ты знал об этом, Плаурайт? — раздраженно спросил мировой судья. Он был не в лучшем настроении, так как его разбудили в предрассветные часы прибывшие к его двери констебль и еще несколько человек. Теперь он стоял в ночной рубашке и халате, проводя это дознание при свете только что зажженных свечей в своей гостиной, пока его слуги толпились в холле, а жена стояла на верхней площадке лестницы и с увлечением прислушивалась.

— Мы все сделали как положено, сэр, — сказал констебль, возмущенный скрытым упреком. — Мы его на входной двери дома принесли, сэр, — сказал констебль. — Верно ведь, Абрам?

— Верно, — сказал его брат.

— Чтоб у него ничего не отвалилось, что там внутри оторвалось, сэр, — продолжал констебль.

— Верно, — сказал Абрам.

— Не мог ты его в кутузку отвезти, парень? — спросил Гардинер.

Плаурайт обдумал это, нахмурившись от необходимого усилия, и выдал свой ответ.

— Ну, мистер Гардинер, сэр, — сказал он, — мы никак не могли этого сделать, сэр. Мы же не знали, кто это такой, сэр. Мы не могли посадить туда джентльмена, сэр. Так что мы принесли его сюда. Верно ведь, Абрам?

— Верно, — сказал его брат.

— Ха! — фыркнул мистер Уоллес, хирург. — Джентльмен, значит?

— Вот именно! — согласился Гардинер. Ной Плаурайт, констебль (исполняющий обязанности констебля, на самом деле), был хорош для того, чтобы забирать пьяных батраков или гонять мальчишек из садов, но умом он был не блестящ. Гардинер горячо пожелал, чтобы Адам Плаурайт, старший брат, поскорее поправился и вернулся к своим обязанностям.

Тем временем Гардинер понял, что ничего не поделаешь и нужно действовать.

— Делайте, что должны, мистер Уоллес, — сказал он. — Я лишь прошу, чтобы вы делали это на кухне, где полы легче будет отмыть.

— Благодарю вас, сэр, — сказал хирург. — Мне понадобится как можно больше света, хороший жаркий огонь, чтобы согреть комнату, и крепкий стул с подлокотниками.

— Стул? — переспросил Гардинер. — Зачем это?

Уоллес начал было объяснять, но стук в парадную дверь возвестил о новых прибывших. Когда слуга Гардинера открыл дверь, снаружи послышались голоса.

— А-а! — сказал исполняющий обязанности констебля, — вот и наш Адам пришел посмотреть!

— Верно! — сказал его брат.

— Где он? — раздался крик в холле, и вся компания из гостиной во главе с Гардинером высыпала в холл, чтобы посмотреть, кто пришел.

В узком пространстве, где толпилось с десяток человек вокруг неподвижной фигуры на импровизированных носилках, лежавшей на полу, было негде развернуться. Мировой судья, хирург, констебли и слуги стояли плечом к плечу, и все говорили одновременно, а миссис Гардинер, стремясь ничего не упустить, перегнулась через перила.

— Ах ты, чертов злодей! — сказал новоприбывший, крупный мужчина, исхудавший, с серым от болезни лицом, и, очевидно, еще один из братьев Плаурайт. Он с лютой ненавистью посмотрел на того, кто лежал на входной двери.

— Посмотри, что ты со мной сделал, ублюдок! — крикнул Адам Плаурайт, до недавнего времени приходской констебль, и вся компания посмотрела на пустую левую штанину его бриджей и на два костыля, на которые Плаурайт опирался. — Я теперь полчеловека, благодаря тебе! — сказал Плаурайт и с укором посмотрел на своих младших братьев. — Зачем вы его сюда притащили, а? — сказал он. — Ему не нужны никакие сраные доктора! Ему нужно, чтоб его в реку бросили, мать его так, ублюдка проклятого, с огромным чертовым камнем на шее!

— Придержи язык, парень! — резко крикнул мировой судья. — Я не потерплю таких речей в моем доме! И этот человек находится под защитой закона!

— Он в меня стрелял! — печально сказал Плаурайт, глядя на полумертвого Виктора Койнвуда. — В прошлом июле, когда мы с мистером Форстером пошли его брать, — он указал на Виктора, — его и его проклятую мать! Нарочно, вот что. Он меня погубил! Какой прок от человека с одной ногой?

— Ну-ну, Плаурайт, — сочувственно сказал Гардинер, — соберитесь! Вы будете ходить на деревяшке не хуже любого из здесь присутствующих! — Гардинер посмотрел на хирурга. — Поддержите меня, Уоллес! Разве наш констебль не сможет ходить на деревянной ноге, а?

— Как только культя полностью заживет, я сам ему ее прилажу! — сказал Уоллес.

— Вот видите! — сказал Гардинер. — И ваша должность ждет вас по возвращении к здоровью. — Он протолкнулся вперед и положил руку на плечо Плаурайта. — Но сейчас вы пойдете домой. — Он повернулся к другим Плаурайтам. — Позаботьтесь о своем брате, как и подобает добрым молодцам, — сказал он. — Отведите его домой к жене.

— Оставьте мне хотя бы двоих, если позволите, мистер Гардинер, — сказал хирург, глядя на широкие спины братьев Плаурайт. — Для того, что мне предстоит, нужны два решительных человека.

*

Полчаса спустя мистер Уоллес, хирург, был готов начать. Дремавший кухонный огонь раздули, повсюду горели свечи, а на кухонном столе были разложены инструменты, губки, мази и бинты. Виктор Койнвуд был в полубессознательном состоянии. Он тупо моргал и стонал себе под нос. Его усадили в большое кресло с подлокотниками, а запястья и локти крепко привязали к ним прочными льняными лентами.

В качестве дополнительной предосторожности один из братьев Плаурайт крепко прижимал плечи Виктора к спинке кресла, а лакей мистера Гардинера зажал раненое предплечье Виктора между своими кулаками. Сам Гардинер и несколько его слуг стояли в ужасающем оцепенении, когда мистер Уоллес, хирург, шагнул вперед в своем длинном фартуке, с засученными рукавами и ланцетом в руке. Оказавшись в ярком свете и в центре внимания, Уоллес вошел в роль и начал излагать, словно перед студентами.

— Перевязав рану на груди, которая незначительна, — сказал он, — первая надлежащая процедура будет относительно простой. — Он показал рану Виктора кончиком своего хирургического ножа. — Здесь пуля вошла с тыльной стороны предплечья, — он продемонстрировал круглое входное отверстие, — а здесь, с ладонной стороны, пулю можно легко прощупать, где она лежит под кожей. — Самые смелые головы вытянулись вперед, чтобы разглядеть тускло-синее пятно застрявшей пули, отчетливо видное сквозь бледную кожу Виктора. — Лучевая и локтевая кости не задеты, и остается лишь удалить инородные тела из раневого канала и извлечь пулю.

Все присутствующие с замиранием сердца наблюдали, как Уоллес очистил и перевязал пулевой канал на груди Виктора. Как и сказал Уоллес, это было простое дело, так как рана была не более чем царапиной. Но затем хирург взял нож и разрезал круглую темную опухоль на руке Виктора. Дюймовый разрез с красными краями зиял, сочилась кровь, и после некоторой оживленной работы щипцами была извлечена скользкая от крови пуля и клочок рубашки, который она занесла в рану.

При этом Виктор громко застонал, большинство зрителей тут же нашли себе дела в другом месте, а лакей Гардинера упал в обморок.

Уоллес оторвался от своей работы.

— Руки, — сказал он, — я был бы признателен…

Остались только Гардинер и его кухарка. Гардинер очень хотел уйти, но, хотя он видел, что женщина была совершенно невозмутима, он в свое время был солдатом и чувствовал себя обязанным подать пример.

— Займитесь этим человеком! — приказал он, и кухарка оттащила лакея в сторону, а Гардинер занял его место у предплечья.

Гардинер обнаружил, что хитрость заключается в том, чтобы пристально смотреть на что угодно, кроме того, что делает хирург. И так он справился без особого дискомфорта, пока обрабатывали руку.

— А теперь, — сказал Уоллес, — более серьезная процедура. К сожалению, я буду вынужден трепанировать череп, поскольку коматозное состояние пациента, вызванное вдавленным переломом левой лобной кости, указывает на скопление… — Гардинер не расслышал остального. Он смотрел на кровавые пятна на фартуке Уоллеса. К тому же он знал, что такое трепанация.

После этого для мистера Гардинера все стало чрезвычайно неприятным, и если бы он предвидел, что его обязанности мирового судьи будут включать в себя подобное, он бы никогда за них не взялся.

Уоллес заставил его встать прямо перед Койнвудом, держа голову мужчины между ладонями, пока Плаурайт оставался на своем месте, сжимая плечи. Это означало, что Уоллесу пришлось как-то протиснуться сбоку рядом с Плаурайтом, чтобы делать свою работу. Но сам Койнвуд показал, насколько жизненно важны были двое помощников, ибо он плакал и отчаянно вырывался, как только Уоллес начал работать своим трепаном.

Но сначала Уоллес коротко остриг волосы на голове Койнвуда и принялся с помощью мыльной пены, помазка и бритвы брить кожу головы на участке размером с мужскую ладонь.

— А! — сказал Уоллес, вытерев участок полотенцем. — Обратите внимание на синяк, — и он осторожно надавил пальцами, — и ощутимый перелом… — Гардинер чуть не упал, услышав отчетливый скрежет кости.

— Итак… — сказал Уоллес, делая разрез кожи на голове Виктора около четырех дюймов длиной. Раненый ужасно застонал, и Гардинеру пришлось приложить все усилия, чтобы удержать его голову неподвижно. Краем глаза судья заметил два отвратительных инструмента, которые взял Уоллес. Они были похожи на что-то из пыточной камеры инквизиции: длинные двойные крючки зловещей остроты из сверкающей стали на деревянных рукоятках.

— Ретракторы, — сказал Уоллес, — чтобы раскрыть рану, — и он зацепил эти жуткие штуки за края разреза Койнвуда и резко потянул перпендикулярно линии разреза, чтобы обнажить как можно большую часть черепа.

После этого Гардинер на некоторое время зажмурился и не открывал глаз, пока не услышал ровный скребущий звук, а Койнвуд громко закричал и попытался вырваться из кресла.

Уоллес сверлил череп Виктора быстрыми, аккуратными вращательными движениями инструмента, похожего на штопор, за исключением того, что лезвие представляло собой небольшую кольцевую пилу, предназначенную для вырезания диска из кости. Жаль, что мистер Артур Уолтон не мог прокомментировать происходящее, иначе он бы отметил большое сходство между одним из своих воровских коловоротов и хирургическим трепаном.

Одного взгляда на процесс сверления и на небольшой валик из розовой, влажной костной пыли, нарастающий вокруг рабочего края инструмента, Гардинеру хватило. Поэтому он крепко зажмурился и пропустил интересный момент извлечения костного диска, а также то, как Уоллес осторожно вскрыл твердую мозговую оболочку, чтобы выпустить поток жидкости и наполовину свернувшейся крови, скопившейся под ней.

Собственно, он держал глаза закрытыми до тех пор, пока Уоллес не завершил процедуру, не зашил рану и не наложил повязку, и Гардинер понял, что Уоллес велит ему отпустить голову Койнвуда.

— Все готово, сэр! — сказал Уоллес, разжимая пальцы Гардинера. — Отлично справились, мистер Гардинер! — сказал Уоллес. — И вы тоже, Плаурайт!

Мировой судья и констебль посмотрели друг на друга, и невозможно было сказать, кто из них зеленее. Гардинер заметил, что его невозмутимая кухарка все еще здесь, а вот лакей исчез — то ли его унесли, то ли он очнулся и ушел сам.

Уоллес принял командование на себя.

— Мистер Гардинер, — сказал он, — я предлагаю вам пройти в гостиную и выпить большую порцию бренди. И, возможно, Плаурайт мог бы выпить бренди здесь, на кухне? — Гардинер кивнул. — Если Плаурайт затем возьмет на себя охрану заключенного, я присоединюсь к вам, мистер Гардинер, как только здесь все будет приведено в порядок.

*

Гораздо позже, после нескольких больших порций бренди, мистер Гардинер снова пришел в себя и был готов обсудить события ночи с мистером Уоллесом.

— Я полагаю, негодяй будет жить, — сказал Уоллес. — Если не начнется гангрена, он определенно выживет. Но его нельзя передвигать…

— Проклятье, — сказал Гардинер, — мой дом теперь будет и тюрьмой, и больницей?

— Он покойник, если мы его сдвинем, сэр! — сказал Уоллес.

— Тьфу! — фыркнул Гардинер. — И все эти хлопоты из-за злодея, которого трижды повесят, когда он предстанет перед судом. Наш друг Тейлор отлично справился с другим негодяем, и более чем жаль, что он не прикончил и Койнвуда!

Уоллес согласно кивнул.

— Да, — сказал он, — но меня беспокоит вопрос, что именно пытались сделать Койнвуд и его друг.

— Как что, убить Тейлоров, конечно, — сказал Гардинер. — Мистер и миссис Тейлор — свидетели того, как Виктор Койнвуд убил мистера Ричарда Люси.

— Конечно, — сказал Уоллес. — Но Койнвуд и его сообщник Уолтон были в смертельной схватке, когда мистер Тейлор проснулся. И я видел ножевые раны на спине Уолтона! Почему Койнвуд пытался убить Уолтона?

— Чтобы заставить его замолчать, — сказал Гардинер, — чтобы никто не мог рассказать о том, что сделал Койнвуд.

— В таком случае, — сказал Уоллес, — Виктор Койнвуд прибыл в Лонборо с намерением убить мистера Тейлора, миссис Тейлор, своего собственного спутника Уолтона и, без сомнения, двух служанок Тейлоров и ребенка тоже! Ибо мы должны предположить, что он намеревался поджечь другую сторону Маркет-стрит, чтобы скрыть свое преступление. — Уоллес сделал паузу и посмотрел на Гардинера. — Не кажется ли вам это чрезмерно амбициозным для работы на одну ночь, сэр?

— К чему вы клоните, Уоллес? — спросил Гардинер.

— Ну, сэр, — сказал Уоллес, — возьмем, к примеру, маскарад Койнвуда с переодеванием в женщину. Как только новость о сегодняшних событиях разнеслась по городу, разве вам не прислали из «Джорджа» сообщение об их двух странных гостях? О лондонском «джентльмене» и его «жене», которую, по мнению всего персонала, не создавала рука господня?

— Да, — ответил Гардинер, — Лонборо слишком мал, чтобы подобные вещи не становились известны немедленно.

— Вот вам и ответ, сэр! — сказал Уоллес. — В какую же безрассудную авантюру ввязался Виктор Койнвуд?